В Минске начались представления цирка шапито. Даже привезли слонов…
Цирк шапито (от франц. «колпак») действительно похож на слона — большой, серый и шевелится.
Слонов ведут с Товарной станции по Московской улице. Они проплывают меж руин послевоенного Минска, словно аэростаты.
Или дирижабли. Аэростаты еще довелось видеть в минском небе. А вот дирижаблей никогда не видел. Только на картинках в календарях и школьных учебниках…
Улица Московская выложена булыжником. Уже начинают зацветать каштаны. Значит, скоро по улице снова будут греметь танки. Первого мая, парад…
А пока что важно плывут слоны. Пугливо останавливаются перед Западным мостом, поднимают хоботы, тревожно трубят…
Слонов ведут в цирк шапито. За ними — пацанята и пацаны, девочки в пестрых платьях. Такой вот детский парад. Пока дойдут до парка, до реки — собралась толпа…
А там, в парке, за рекой, уже натянут темно-серый купол. И к немногим праздникам послевоенного детства — парадам с танками, салютам из ракетниц и футбола на стадионе «Пищевик» в том же парке, а потом и на «Динамо», добавляется еще одно — цирк.
В семь вечера — первое представление. Надо успеть занять места на деревьях, чтобы хоть что-то увидеть сквозь щели. И дождаться антракта.
В антракте все зрители выходят на улицу, к реке, неторопливо съедают по порции мороженого. И вот тогда можно попросить: «Дяденька, проведите». Иногда это срабатывает. И вот мы уже сидим рядом с новыми «папами» и забываем про все. Даже про мороженое, которое остается от добрых «пап»…
Какой это удивительный, сказочный мир! Вся в звездах взлетает под самый купол девочка. А там, в просвете, видно небо, и кажется, что девочка взлетает аж до него. Вдруг пошел дождь, капли барабанят по куполу, падают на арену, даже на лицо, если повезло сесть рядом с манежем.
Повезло! Ведь на манеже появляется клоун с собачкой Кляксой. Клоуна зовут Карандаш.
И это здорово — сидеть в первом ряду, покатываться от смеха и думать, что Карандаш смешит именно тебя. А он иногда и в самом деле неуклюже перелазит через барьер и выкидывает с тобой какую-нибудь штуку… «Знаешь, кто это? — спрашивает однажды мама, указывая на высокого хорошо сложенного мужчину, прогуливающегося с собачкой вдоль Свислочи. — Это Карандаш, его настоящая фамилия Румянцев…» Нет, Карандаш остается на манеже…
Наконец, выводят слонов. Оркестр играет вальсы, слоны танцуют, крутят хоботами и раскланиваются. Между ними летает маленький человечек, хлопает по хоботам, дает им сахару…
Потом тишина, нарастает барабанная дробь… Человечек ложится под самого большого слона, чтобы все подумали, что слон вот-вот его раздавит. И, действительно, слон медленно опускается все ниже и ниже… Но почему-то жалко слона, а не того человечка…
Ближе к осени темно-серый купол выцветает от солнца и дождей. В парке облетает листва, стучат по ней холодные капли. Купол снимают и, кажется, увозят куда-то далеко. Хотя, возможно, он и остается в городе…
Пройдет много времени. Начнут строить новый цирк, чуть ли не самый большой на тот момент в Европе.
Мы, студенты, тоже работаем на стройке. Однажды нас направляют убирать строительный мусор из-под купола. И я, преодолевая сладкую волну страха, смотрю вниз.
Наверное, так смотрят с высоты жизни воспоминания.
А потом нас приглашают на первое представление. Но это уже другой цирк, без отверстия в куполе, через которое видно небо. От шапито остался только запах. Чуть влажный запах опилок и лошадиного пота…
В последний раз цирк вернется ко мне с Юрием Никулиным, где-то в 1965-м.
Он появился — и все засмеялись. Он не смеялся, просто смотрел на всех немного виноватым и одновременно пытливым взглядом. И все засмеялись еще сильнее… Тесный черный пиджачок, короткие в полоску брюки, белая рубашка с галстуком и плоская, как тарелка, шляпа…
Уже прошел на экранах фильм «Когда деревья были большими», едва ли не первый настоящий фильм о драме человека, пережившего войну. И в цирке Никулин был куда ближе к своему Кузьме Иорданаву из того фильма, чем к традиционно-привычному «киношному» Балбесу. Да, словно произносит его персонаж, я смешной, неуклюжий, звезд с неба не хватаю, люблю грубо подшутить и выпить… Но это потому, что мне не везет в жизни. Иногда я прошу вас оставить меня в покое. Но, поверьте, у меня доброе сердце. Как и вы, я имею право на человеческие чувства. И я больше не хочу воевать…
Все настоящее искусство — литература, кино, живопись — проистекало из этой всеобъемлющей жажды жизни.
И через двадцать лет после войны.
И через сорок…
А через 70 лет меня застают врасплох заданным между прочим вопросом: думал ли я, что доживу до новой войны.
Через 70 лет в Минске рассуждают о том, «насколько серьезна угроза начала боевых действий для Беларуси и каковы последствия применения ядерного оружия».
Как раз во время чудесной апрельской новости о цирке шапито.
Да, они пойдут в свой цирк, наши дети, внуки и правнуки.
И будут замирать от восторга и страха, глядя, как высоко, под самым куполом, летит мальчик. Он кувыркается в воздухе. Мужчина держит сильными руками упругий шест с красным бархатным седлом наверху. Але-оп! Мальчик оказывается на седле. Он разводит руки. Он улыбается.
А мальчик в первом ряду позабыл про мороженое. Он хочет быть таким же сильным, ловким и веселым.
Он хочет жить.
Дай Бог им счастья дожить до семи часов вечера после войны.
А меня тянет к моему темно-серому куполу в старом парке и к моим пацанам на деревьях — сквозь щели в куполе можно немало увидеть.
Если прищуриться.
1956 год, цирк-шапито. Мгновенное фото — подарок от Карандаша. Между мамой и папой. Из архива автора.
