Если глядеть с высоты времени, обычная бумажка — выдаваемый НКВД ордер на арест. Очень лаконичная, с минимумом печатных слов: выдан, действителен, поручается произвести обыск и арест. И в самом конце приписка: «Органам Советской власти и гражданам надлежит оказывать законное содействие предъявителю ордера, при исполнении им возложенных на него поручений».
Но как переворачивала человеку всю жизнь, а иногда ставила ей окончательную точку эта проштампованная и завизированная нужными подписями бумаженция!
10 августа 1937 года Вере Хоружей, работавшей в то время заведующей Домом партпросвещения в Балхаше (а она так рвалась на подпольную работу в Западную Беларусь — но не пустили) предъявили ордер за номером 37.
Она знала, что это означает. И, скорей всего, догадывалась, откуда дует страшный ветер. Два года назад, в 1935 году легендарную белорусскую подпольщицу, основательницу комсомола в Западной Беларуси Веру Захаровну Хоружую пытались исключить из партии и лишили ордена Трудового Красного Знамени. Якобы за допущенную в польской тюрьме ошибку – излишнюю доверчивость. (Хотя умение обратить на свою сторону противника можно назвать и другим словом).
Главным доносителем, что нередко случалось в те страшные времена, выступил первый муж Веры Захаровны — Скульский, он же Мертенс Станислав Адамович, недавний соратник по подпольной борьбе.
В 1937 году, когда за Верой пришли, бдительного Скульского уже не было в живых. Так распорядилась судьба, что он (сам, кстати, вкусивший чекистского хлеба) из них двоих первым пал жертвой сталинского террора. Трагический парадокс – но, возможно, именно данное обстоятельство спасло тогда жизнь его бывшей жене.
Впрочем, это всего лишь догадки, которые напрашиваются при чтении хранящегося в Национальном архиве Беларуси протокола судебного заседания от 14-15 августа 1939 года. Через два года после ареста (все это время Вера находилась в тюремной камере в Минске) следователи и судьи решили поставить точку в деле многострадальной женщины.
Благо все точки над «i» в ее судебном досье были практически уже расставлены. Взятую под стражу любимицу Крупской обвиняли по очень суровым статьям — 66, 68 п. «а» и 76 УК БССР — то бишь как польскую шпионку и провокаторшу. Однако виновной себя она ни по одному пункту не признала.
Больше того, успевшая семь лет посидеть в польских застенках западно-белорусская Пассионария проявила железную волю и — что тут скрывать — навыки общения со следователями.
Даже такая бесстрастная вещь, как протокол суда, отражает это. Хрупкая женщина с мужcкой выдержкой потребовала очной ставки с теми, кто пытался обвинять ее саму. Четырем человекам хотела она взглянуть в глаза: Лазарю Аронштаму, Иосифу Логиновичу, бывшему мужу Станиславу Скульскому и, наконец, Любови Янковской, «которые знают меня на протяжении всех лет работы в КПЗБ и могут подтвердить мою непричастность к шпионско-провокаторской группе в КПЗБ, а также могут сказать, какие меры принимались ими против меня для того, чтобы выжить меня из КПЗБ, как нежелательную им и опасную для их шпионской группировки».
Вот так: вместо признания – контрупрек, вместо защиты — нападение.
Трудно сегодня сказать, по наитию ли она действовала, или в соответствии с новостями, полученными благодаря золотому для всех узников умению перестукиваться через стену. Так или иначе, трех главных ее обвинителей: Аронштама, Скульского и Янковскую суд вызвать уже не мог, что и признал в виде непритязательно-обтекаемой формулировки: «не представляется возможным по независящим от ВТ причинам».
И хотя на самом-то деле причины насильственного ухода в мир иной нежелательных для Советской власти людей еще как зависели от пресловутого ВТ, то бишь Военного трибунала, для Веры Захаровны суть ситуации была важнее лукавой формулировки. Потому что позволяла без всякого риска сказать обвинителям фразу, которую сразу же застенографировали усердные пишбарышни Военного трибунала Белорусского Особого Военного округа.
Вера Хоружая
Сохранив разговорный стиль и не везде поставив запятые, но сути сказанного это не меняло: «В начале моего ареста я написала заявление на имя ЦК ВКП(Б), в которой указывала, что арест мой является ошибкой, а впоследствии я пришла к выводу, что арест мой не был ошибкой, потому что я работала в ЦК КПЗБ с группой провокаторов, которых не могла рассмотреть и своевременно раскрыть, это я считаю, является моя самая тяжелая вина перед партией, народом Польши и СССР».
И не опасаясь никаких опровержений, во всеуслышание добавить: «В дополнение моих показаний я хотела сказать, что после возвращения моего в СССР я хотела обратно поехать на нелегальную партийную работу в Польшу, но приехавший вскоре из Польши Миллер сказал, что ты обожди, подлечись в СССР и что сейчас революционное движение в Польше растет с каждым днем, а также выдвигаются молодые руководящие партийные работники и что ты, прибывши в Польшу, не будешь занимать такое руководящее место, как раньше.
А также приехавший Корчик, когда узнал, что я имею опять желание поехать в Польшу, начал меня уговаривать, чтобы я не рвалась сейчас на работу в Польшу и что мы с тобой должны считаться и беречь руководящие партийные кадры, потому что таких работников считанные единицы.
На это я Корчику все же заявила, что если через полтора года я не буду послана опять в Польшу на нелегальную партийную работу, то я буду ставить вопрос перед Коминтерном.
На сделанное мною заявление Корчику последний обещал мне после того, как я отдохну, направить меня опять в Польшу, но это было только на словах, а на деле они со Скульским приняли совершенно другое решение, а именно убрать меня с дороги, чтобы я им не мешала в контрреволюционной работе в КПЗБ».
Жестко — без экивоков и обиняков. Не щадя тех, кто при жизни щадил тебя: «На партийной работе в Польше я работала со всем пылом и присущими качествами большевику. Если вопреки таким сволочам, как Скульский и Корчик и иже с ними, в Польше было поднято революционное движение, то в этом есть и моя заслуга».
Очень, очень грамотный ход — подчеркнуть на фоне вражеских проделок свои заслуги: «Когда я прибыла в Польшу, там комсомола не было, но я его создала своими собственными руками и к уходу моему в тюрьму в Польше насчитывалось около 1500 комсомольцев».
Тем более, что деморализовать единственного здравствующего свидетеля Логиновича оказалось достаточно просто. Прямо в лицо выдвинув ему встречное обвинение: «Когда проходили выборы в ЦК КПЗБ и Скульский выдвигал Вашу кандидатуру в ЦК на должность секретаря ЦК КПЗБ, выступала ли я против Вашей кандидатуры, обосновывая это тем, что Вы человек, только что пришедший из враждебной нам партии нацдемовщины и то, что Вы человек, теоретически плохо подготовленный и слабо ориентировался в обстановке и не мог принимать быстрого решения?».
На что вызванный в зал суда экс-соратник с нацдемовским грешком за душой сумел пролепетать лишь утвердительное: «Да, такой случай был, что Вера Хоружая выступала против моей кандидатуры, выставленной Скульским в ЦК КПЗБ».
Теперь, когда враги посрамлены, главное — ковать горячее железо дальше, до нужного результата.
«Мне одно только непонятно, то, что в обвинительном заключении указывается, что я была польской шпионкой и провокатором. Для чего мне это нужно было, обвинительное заключение не дает прямых ответов. Спрашивается, для чего мне нужно было быть польской шпионкой, по-видимому для того, чтобы сидеть в тюрьме 7 лет, но кому это нужна такая честь, чтобы сидеть 7 лет в тюрьме. Настоящих шпионов и провокаторов в тюрьме по 7 лет не держат, а если и держат, то не больше 2-3 месяца.
На предварительном следствии мне не было задано ни одного вопроса — пытались ли меня завербовать в агенты польской разведки во время моего нахождения в тюрьме. А во время моего пребывания в тюрьме в Польше работники дефензивы пытались меня завербовать, обещая мне все, что я хочу, но я это приняла за пощечину и дала на это категорический отказ».
Начитанная выросла девушка, дочь помощника полицейского пристава — знала не только основы конспирации и политической полемики, но и мировую историю.
«Никто меня не мог противопоставить моему Советскому государству, а поэтому я никогда не выдавала никому тайны своего государства. Я хочу вспомнить и привести здесь, как говорил Людовик ХIV, несмотря на то, что я нахожусь в тюрьме. Людовик ХIV говорил: «государство — это я!», и я хочу сказать, что Советское государство — это я!».
Ах, вера Веры — сколько же в тебе страсти, пафоса и одержимости! «В решении трибунала будет выражено, была ли это жизнь шпионки и провокатора или еще кого, и если трибунал вынесет приговор о направлении меня в лагеря, я буду первым помощником руководству лагерей, буду первой бригадиршей стахановского движения и также буду перегрызать горло любому врагу, который будет пытаться проводить свою работу».
Хрупкая 36-летняя женщина так уверенно бросала в зал пламенные слова, так мужественно боролась за свои честь и достоинство, что судебный протокол двухдневного заседания вышел похожим на крутой советский роман с заключительным апофеозом: «Если я буду направлена в лагеря, я не раскисну и не размочалюсь. Никто меня не сломит и не отобьет любви к нашей партии и Советскому государству. Я останусь такой же, какой я есть на сегодняшний день, до конца преданной нашей партии, которая является для меня самым дорогим в моей жизни».
…И случилось бархатным днем 15 августа 1939 года чудо. В час дня высочайший суд в лице военных юристов I и ІІІ ранга Соколова и Петрова, старшего политрука Шейнемана и военного юриста Склеенкова удалился на совещание. А ровно через 60 минут председательствующий с секретарем вышли в зал и объявили приговор: «Мера пресечения в отношении подсудимой Хоружей Веры судом изменена и последняя из-под стражи освобождена».
Маленькая узница, «полуслепая и очень больная», чье следственное дело, по воспоминаниям лично знавшей ее В.Поповой, члена КПСС с 1932 года, «грубо и оскорбительно вел товарищ по белорусской комсомольской работе» (да-да, бывший соратник, быстро переметнувшийся по зову партии в палачи) могла отправиться домой. И наконец, прижать к груди дочь, которой в момент ареста было всего девять месяцев.
Наверное, подобные прецеденты с выходом на свободу — редкие, как паранормальные явления — позволяли надеяться на чудо остальным заключенным. Политическим заключенным, которых также поддерживала вера, что недоразумение рано или поздно разъяснится.
Впрочем, у чуда ведь тоже имеется подоплека.
Арестовывали Веру в августе 1937-го, в самый разгар ежовских процессов над старой ленинской гвардией вообще и белорусской парторганизацией в частности, когда не только первый и второй секретари партии В.Шарангович и Денискин, но и уже бывшие председатели ЦИК и СНК БССР А. Червяков с Н. Голодедом были объявлены врагами народа. А освобождали при Л. Берии, решившим для начала отмежеваться от допущенных неуемным предшественником перегибов. НКВД и товарищ Сталин любили демонстрировать народу контрасты…
К тому же назревал очень важный освободительный поход в Западную Беларусь, при котором могли понадобиться знатоки тамошней обстановки. И даже, возможно, профессионалы конспирации и нелегального дела.
К тому же Вера сказала четко: перегрызет горло любому врагу Советской власти. В воздухе ощутимо пахло грозой. Страшной и кровопролитной, имя которой — война. Ровно через три года, оставив маленьких детей на руках у сестры, Вера Захаровна Хоружая покинет Москву и направится по заданию партии в тыл немцев, в Витебск. А еще через два месяца будет замучена фашистами.
