За последние годы в обществе прозвучал целый ряд предложений, как «слезть» с российской нефтегазовой иглы. Одними из самых популярных и перспективных считаются проекты, связанные с использованием возобновляемых энергоресурсов. О личной истории, перспективах и мифах «зеленой» энергетики, интересе китайцев к белорусской истории, а также о том, почему эксперты не считают АЭС настолько страшной, как о ней часто говорят, мы побеседовали с советником по вопросам включениях солнечных батарей ПРООН и Всемирного фонда по окружающей среде (GEF) Андреем Дусмикеевым.
Родился в лагере, о котором писал Солженицын
— Я родился в семье профессиональных военных. Мой прадед дошел до Парижа с русской армией. Что интересно, часть моей семьи происходит из деревни Париж Челябинской области. В Беларуси есть идентичная. А вторая часть семьи — Ситник, из одноименной деревни — Ситники. Там также были кулаки и сосланные в Россию. Успели посидеть и в польском лагере, и в советском. Дед вот так хорошо и культурно провел свою жизнь. За время лагерей он даже в войну не воевал, а прошел этапом с 39-го до 60-х. Так я и родился в лагерях. Знаете, если вы читали «Один день Ивана Денисовича», то я как раз родился в том же месте. Правда, мне кажется, что произведение очень мрачное и негативное. Конечно, моего деда не радовало то, что 30 лет он провел в лагерях, но после того как он вернулся, то все очень притихшими держались при нем. Ведь он свое «оттрубил и отсидел», а люди вокруг и при немцах, и Советах себя замарали сильно и сдавали друг друга. Поэтому деда даже побаивались. Настолько мрачное было время.
— А что же так ярко запомнилось из того мрачного времени?
— Отсутствовала летняя дорога. Она была только по реке. Река — Сосьва. Там она напоминает по ширине знаменитое озеро Нарочь. Там все такое — глобальное: и простор, и дороги, и бездорожье. Что за люди жили там? Дом полностью закрытый, весь участок — будто крепость. Трехметровый забор, ворота, закрыто все тёсом. Там никто, конечно, особенно не замыкал и замков особенно не было, поскольку лагерь и куда там бежать. Когда мы приехали сюда, тоже увидели, что в Беларуси никто не замыкает на ключ, поскольку у всех один и тот же замок. Дед в лагере был учителем истории, до лагеря работал в белорусском школе, за это и сидел у одних и у других.
— Наверное, ваша дорога домой оказалась на самом деле очень долгой?
— Мои родители часто переезжали, и однажды мать сказала отцу, что остается в Беларуси, а он, если хочет, может приезжать, а может и нет. Здесь я окончил 8 классов и решил, что можно попробовать пойти в военное училище. Так судьба сложилась, что в Минском суворовском училище только английским и немецкий языки были, и меня отправили в Питер учиться, так как в сельской школе я учил… французский. Я сдал экзамены на отлично и отучился. Прошел интересную школу, потому что там был такой подбор учеников: с Кавказа ребята, из России — откуда только не было. В 70-е — 80-е годы это был единственный путь для карьеры. Мне все советовали идти в радиотехнический (было можно устроиться), но я сказал, что мой отец — военный и я хотел то же попробовать. В результате я все-таки бросил это дело, но не жалею. Ведь благодаря армии моя жизнь устроилась.
Обучение в секретном училище
— Я выбрал некарьерное училище, остановился на инженерном. Выбор был довольно специфический. На севере России есть город Череповец — город металлургов и химиков, в прямом и переносном смысле, так как половина города — зэки. Но при этом там находится интересное училище. В свое время оно было на пике, но свою специальность я не смогу назвать, потому что она была секретной. В 80-е годы там даже была установлена вычислительная машина. В обыкновенном военном училище, одна из первых во всем союзе. Такие задачи решало это училище. Там я понял, что математика и программирование — это мое призвание. В то время никто не понимал, что это такое и куда это ведет.
— В военном училищае? Выходит, что вы недоучились и бросили?
— Я со скандалом бросил училище, отучился три года и решил, что это не мое и надо завязывать. Из-за того, что это специфическая училище, мне пришлось пройти сложную процедуру отчисления. Меня выслали в самый северный уголок России. Наверное, для того, чтобы я хорошо закалился. Первый раз я оказался в месте, где полгода лето, а полгода — зима. Там не так, как в Питере, где белая ночь и люди довольны, а ночь такая, что солнце просто ходит по кругу, хочется спать летом — и не можешь заснуть. А зимой солнце первый раз появляется за горизонтом 2 февраля, и все: собаки, кошки, люди — выстраиваются в ряд и радуются тем коротким минуткиам, когда солнце появляется, и кричат «ура!».
— Это была своеобразная ссылка?
— Мне определили трудностей по максимуму — 2 года военной службы. Отправили в самую загадочную часть. Это был Рыбачий полуостров. Пограничная часть с Норвегией. На соседней сопке уже стояла норвежская вышка. Мы, лежа на койке, на 2-м ярусе, целились в норвежцев через трубочки. Их дозорные смотрел на нас в бинокль и думали, наверное, что мы идиоты. Мы всякие неприличные жесты показывали, всего хватало. Боевая подготовка у нас тоже отличалась. У них техника не заводилась при минус 20, а у нас — заводилась. И при минус 30, и минус 40, вот так мы «воевали» с потенциальным противником, а они — сидели в казармах или по домам и курили бамбук. Этим отличалась служба.
Побывали на совместном маяке, ходили на боте менять аккумуляторные батареи — первый раз за границей побывал. Там же увидел нерест красной рыбы и как акулу, метров с 5, вытаскивают, запутавшуюся в сети, как убегать от прилива, когда ежесекундно высота волны увеличивается на 10 сантиметров. Ты не успеваешь и ждешь полдня на острове, пока не начнется отлив. Так, логично, вернувшись в Беларусь домой, я пошел работать на наш краснознаменный тракторный завод, в самую тяжелую его часть — литейный цех №2. Мозги мои за год пришли в порядок. Потом я поступил на факультет прикладной математики и стал программистом и математиком.
— А чем дальше занимались?
— Поехал в Москву, в НПО имени Лавочкина, где занимались дальним и ближним космосом. Мы не занимались непосредственно космическими задачами, хотя работали почти на подземном аэродроме. Мы занимались непосредственно открытием и ориентированием солнечной батареи. Вот так связались математика, программирование и солнечная энергетика. В военно-космических силах. Ведь там, где космос, всегда есть связь с армией.
— Выходит, что это уже наступали 90-е? Что случилось с производством?
— В космической области наступил глубокий кризис. Нашу лабораторию закрыли, все остались без работы, надо было кормить детей и возвращаться в Беларусь и осваивать новые специальности — например, полиграфию и графику. Все занимались издательством. Мне удалось здесь быть в первых рядах с людьми, которые возглавляют полиграфический рынок. Мы впервые вывели пленки, которые были предназначены для цветной печати. Раньше это все привозили из-за границы, а здесь мы сами стали производить. Где-то доработали программное обеспечение, где-то взломали. Потом еще рекламой успел заниматься. Наша компания готовила «Экспо Беларусь» в Ганновере. Карты, плакаты: чем мы гордимся, какими людьми выдающимися, кто мы такие. Белорусы впервые участвовали в ней в 2000 году. Это было очень серьезно. В 15-м году мы вспомнили эту традицию и рассказывали о стране в новых мобильных условиях в Милане.
От космических кораблей до солнечных батарей
— А как стали заниматься солнечной энергетикой?
— Ровно 6 лет назад мы пришли в эту сферу с братом. Мой младший брат — очень талантливый инженер. Он делал двигатели для часов в Гомеле и Гродно. В Гомеле — часы над дворцом Паскевичей, электронику, двигатели, реконструкцию театральных сцен в минских театрах делал. Все он программировал и разрабатывал. Я попросил его заниматься. Правда, недавно ему это надоело, сказал, что все поставлено и разработано и ему больше неинтересно.
С самого начала мы наивно рассчитывали, что в Беларуси будем производить солнечные модули. Мы хотели заразить первых инвесторов — общества «Бавин». Презентовали тему строительства завода по производству модулей. Если бы это тогда удалось, то теперь все современные станции в Беларуси были построены с отечественными модулями, тогда было благоприятное время для строительства. Вскоре построили подобный завод в Литве, потом в Украине. А там завалили рынок китайцы.
— Но почему инвесторы не заинтересовались?
— У нас преобладает в бизнесе стратегия «купи-продай». Всегда побеждала. Люди в «Бавине» понимали, что производством в нашей стране сложно заниматься, они думали пойти в другую сферу, но держаться подальше от производства, хотя высокотехнологичное производство и обещало большие преимущества.
— Вы приняли решение, что возобновляемые энергостанции возможны и без специализированного завода?
— Мы стали думать, где найти надежных поставщиков. Обучались в Германии, Западной Европе, Китае. Посетили строительство солнечной станции в Китае. Хотя мы, конечно, больше наблюдали, чем работали. Во внутренней Монголии они станции строили как автоматы. Скорость монтажа станции просто невероятная. Они мегаватную станцию могут смонтировать за неделю, при том что они берут не количеством, но отлаженным процессом, работают 2 инженера, и мне кажется, что они правильно делают. У них мало своих идей, но осуществление идей — самый главный козырь во всемирном разделении труда. Мгновенное воплощение идей и отсеивание неэффективных. Сразу около 200 компаний бросаются на реализацию новой технологии. В первый год остается одна и погибает 199, но те, что умерли, в том же году берутся за новое дело и стараются в нем закрепиться. У меня так появилось много друзей из Китая. Вот один, например, постоянно приезжает. Он и деревообработку посмотрит и IT, у него всегда 9—10 идей погибнет, но одна крепко держится. У меня есть друг Бин Цао, он отучился в Европе. Я водил его на хакатон, там было 150 программистов и заинтересованных людей. Что-то ему переводил, о чем-то он догадывался. Он мне сказал, что у них такого нет, у них никто не тянется к технологии. У них нет тяги к технологии, только к освоению. У них занимаются английским, менеджментом, но мало кто занимается чем-то более высоким, чтобы обсуждать наукоемкие технологии.
— Что-то рассказываете ему о Беларуси?
— Мы много разговариваем об истории Беларуси. Ему, например, неинтересна Брестская крепость. Он парирует: интересны ли были мне ворота какой-то там династии и получасовой рассказ о том, какое важное место в истории Китая эти ворота занимают. Наконец, он спросил, существует ли музей оружия, а мост и крепость — их это не интересует.
— Получилось ли его все-таки заинтересовать чем-то историческим?
— Вот, например, временами войны с Наполеоном, как развивались здесь польско-белорусско-русские отношения. Это вызывает интерес и отражает значимость места нашей страны в истории. А крепость — ничего.
Даже немцы уже наелись «зеленой энергетикой»
— Вы занялись солнечной энергетикой из-за того, что за последнее время в Германии отказываются от атомных технологий в пользу возобновляемых ресурсов.
— На самом деле, это не совсем так. Немцы наелись солнечной и ветровой энергетикой. Свою программу по развитию возобновляемой энергетики они профукали трижды. Теперь на эту программу уже стоят очереди. Она себя исчерпала давно, как и деньги в бюджете. Серьезная проблема здесь состоит в интеграции в общую электросеть. Недаром появился проект «Smart Grid».
Где родился — там и пригодился. Там где производишь, там и рассчитывай, что ты и твой сосед будет потреблять. Перед тем, как ты запланировал, где построить солнечную станцию, сходи и договорись с соседом, чтобы он стал покупать, что она дешевле будет или зеленее-зеленее. А немцы очень уж в это не верят сейчас. Тот эмоциональный подъем, мол, мы все покроем зелёным ковром, — на спаде. Идея себя дискредитировала.
— Получается, что энергетическая система, построенная на возобновляемых ресурсах, не оправдывает себя?
— Частично из-за расходов. Все на этом хотят заработать, и станция в Германии стоит в четыре раза дороже китайской. Даже там случается так, что немецкая компания берет коробки с китайскими модулями, ставит лейбл — и изделия становятся немецкими. У них, конечно, есть свои технологии, которые они самостоятельно производят, но разве что самую важную, ключевую, часть оборудования. А все остальное будет сделано в Китае. Патент в разных странах в общем-то разный. В Китае патент третьего уровня таков, что если изделие другого цвета и формы и — внимание! — производит другое впечатление, то устройство считается патентно чистым продуктом. Лучше жить реалиями, которые ты знаешь. Мы будто бы знаем, что в Германии все заинтересованы чистой энергетикой, но это только иллюзия.
Может ли энергетическая безопасность быть зеленой?
— Если перенестись в Беларусь, возможно ли у нас повышение роли возобновляемых энергоресурсов в концепции энергетической безопасности?
— Так должно быть. Если следить за ситуацией в Украине и там, где старейшие проблематики, — Болгария, Словакия, где пересчитали газовые цены. До сих пор они рассчитывали, что Россия должна подешевле им поставлять газ. После переоценок эти страны поняли, что это дорого, и пришлось искать приемы энергоэффективности, которые снизят потребление. Иногда удивляешься, когда директор завода говорит, что намерен установить электростанцию на заводе, чтобы отапливать его и греть воду. Я у него спрашиваю, установлены ли теплоизолированные окна, въездные ворота. Говорю, сначала следует научиться сберегать, а не добывать лишнее, чтобы его выпускать в форточку. А он говорит: «Зачем?» О чем дальше можно говорить…
— То есть проблема в голове?
— Да. Сейчас в основном заказчик, даже частник, спрашивает, как добыть 15 кВт.ч. Давайте я поставлю солнечную станцию. Я отвечаю, не дешевле ли будет разумно пользоваться и сберегать. Это тяжелый случай. Тогда он говорит, что не может найти общего языка и обращается к другому. Но если человек честный, он всюду скажет то же самое. Самое важное сегодня — научиться считать и заранее просчитывать.
— За последнее время было много сделано благодаря проекту ПРООН.
— Именно. Я работаю в этом проекте консультантом. Технология и дисциплина сегодня важнее строительства станции. Мне недавно понравилась беседа Чубайса с Грефом. Чубайс — молодчина, он сказал, что важно иметь технологию и уже хорошо, что мы можем ее построить. Для государства то важно, чтобы вся электроэнергия засчитывалось по сальдовому принципу. То есть то, что потребил и что произвел, а платишь — за разницу. Тогда ситуация разрешится сама собой. У нас же затруднены все процедуры. Надо 38 бумажек, чтобы установить электростанцию. В принципе, такой бюрократии нет ни в одной стране. У нас часто приводят пример: а в Словакии — так-то, а в Германии — так-то. Но так — нигде нет. Оставьте шесть необходимых бумажек, упростите, введите сальдовый принцип. Тогда народ поймет, что народ платит только часть суммы, но почему-то это никому не нужно?
— А почему это не нужно?
— Каждому нужно на своем месте делать вид, что он занят делом.
— Наверное, вы так же скептически настроены к применению атомной энергетики в Беларуси?
— Конечно, у нас имеется негативный опыт атомной энергетики в Советском Союзе. Но хочется верить, что за это время в Росатоме многое было изменено, был отточен технологический процесс, с развитием военных технологий, которые очень связаны с атомными. Здесь важен технологический процесс. Вы видели, как строят дома в Швейцарии? Пример из жизни моего друга. Стоят дома, построенные украинцами, словаками, немцами и швейцарцами. В такой последовательности они и разваливаются. Кажется, люди заинтересованы в работе, но не имеют технологической дисциплины, хотя и имеют хорошие материалы. Это реальный случай из жизни моего друга, который живет в Швейцарии. Кажется, те же самые руки и ноги и материалы, но голова не на том месте. Швейцарцы строят с немцами дольше, зато есть качество и гарантия качества. Помимо этого следует обратить внимание, что вскоре под Воложином появится ветропарк на 40 МВт. Когда во Франции ветряки горели, огонь разносился на 5 километров. Я боюсь, что там может таиться более значительная опасность, чем с атомной станцией, на которой возможен более жесткий контроль. Кто-то там может не затянуть болт и подумать, что затянут другие или это можно и позже сделать. Он же его 25 лет заворачивал у себя на тракторном этот болт. Именно так арабы настроили во Франции «летающие» ветряки, а в Украине лопасть отлетела на 17 километров и разнесла деревню.
— Но у белорусов сложное отношение к атомной энергетике и последствиям трагедии на ЧАЭС? Пожалуй, в большей степени имеет значение моральная сторона дела?
— Нет. Здесь надо больше внимания и контроля. Мы часто говорим, мол, не мы кредит брали, не мы решали станцию строить. А кто вы? Мы граждане Беларуси. А кто тогда брал? Ответа нет. А кто тогда помощь получал? А зарплаты? А куда делись 6 миллиардов российских денег? Как бы мой сын плавал в бассейне или в ледовом дворце с клюшкой бегал? Здесь, к сожалению, все взаимосвязано. Теперь остается только наладить сотрудничество по теме АЭС и минимизировать риск. Тем более, что о ветропарке под Воложином никто не пишет.
— Об этом непопулярно писать и риски другие…
— Да. Очень просто писать о помятом энергоблоке. А когда люди пишут от балды, то у нас таких опасных объектов валом по всей стране.
— Да, но ведь здесь еще проблема в наличии специалистов и опыта.
— Если бы наши захотели, то могли бы создать здесь школу. Работали бы дисциплинированнее, чем российские сотрудники. Вот в Турции сейчас ищут сотрудников, поскольку не хотят брать турок и не хотят россиян. Могли бы поставить дело на поток и растить специалистов для станций по всему миру. Всё ищем счастье в Великом Княжестве Литовском вместо заботы о будущем, к сожалению.
— Как тогда выглядит будущее солнечной энергетики в Беларуси? За последние годы, благодаря инновациям, в Беларуси появился целый ряд проектов связанных с солнечной энергетикой.
— Уже во всех областях, особенно на юге, построены солнечные станции. Но давайте заглянем в завтрашний день. Мы плотно сотрудничаем с китайцами, и они убеждены, что солнечные станции в своей нынешней форме года через два вымрут. Все к этому идет. Немцы говорят, что вы русские думаете, что теперь все приобретете,поставите — и будет всем счастье. А надо так. Вот имеете небольшую задачу: туалет на улице или твоя дача, где можно решить проблему водоснабжения, минимального энергопотребления, энергоподпитки для жизнеобеспечения. Реши эту задачу, не замахивайся и не пытайся продать это. Вот от этой минимальной ячейки, как от семьи растет благосостояние страны. А те, кто поставил громадины и сказал: мы Велком, поставили 20 МВт и будем еще больше наживаться на вас, — тому китайцы говорят так, что все дальнейшее развитие будет исключительно нацелено на решение локальных задач. Забыли вы зонтик, он энергию накопил и написал вам: какого-сякого вы его забыли 30-го числа на остановке? Или робототехника, доставка квадрокоптерами, она нуждается в подпиточных станциях. Вот там солнце может помочь, чтобы не нужно было энергопроект с Белэнерго согласовывать. Разрабатывается проект и решается задача. Буквально года через три это будет повсеместно. Рюкзаки, одежда и много чего будет производиться из нужного материала, который накапливает энергию. Так в Китае уже производят несколько видов одежды для строителей, которым нужны рация, фонарик. За день он накапливает энергию, которая расходуется уже вечером. Поэтому, возобновляемые ресурсы должны обеспечивать такие локальные потребности.
— Значит, в Беларуси можно вскоре будет встретить скамьи для подзарядки?
— Это произойдет быстрее, чем вы думаете. Для зарядки машины не хватит солнечной станции. Маск здесь лукавит. Или же понадобится такую станцию построить, которая закроет половину Минского района и еще часть Червенского. Про Маска я думаю, что он просто вытягивает финансирование и инвестиции.
— Чем же тогда полезным может быть солнце?
— Нагрев воды осенью и летом. Дачники должны это использовать, и стоит дешево. Солнечный коллектор — называется. Что касается батарей — то здесь надо локально смотреть. Если у тебя построена рыбачья избушка и чтобы не вести туда столбы и не рыть траншеи, можно протянуть тоненькую ленточку, поставив на каждом озере станцию для питания мобилок, вай-фая, чтобы пищу готовить, чтобы был свет и чтобы не гадить повсюду. Вот такие задачи следует реализовывать. Зеленые тропы. Там, где экология, — там должны быть солнечные станции, а не наоборот.
— А если говорить о жилых домах?
— Это почти нереально. Здесь только малая ветроэнергетика может помочь. Малая ветроэнергетика недооценена у нас.
— А в чем разница?
— 3—5 кВт против 3 МВт, для которых необходимо предусматривать своих условия безопасности.
***
Андрей Дусмикеев убежден, что будущее энергетики — в решении локальных задач с помощью возобновляемых энергоресурсов. Лесоохрана, промышленные разработки могут быть обеспечены энергией из возобновляемых источников, и дешево.
Эксперт убежден, что белорусы могут быть сильны не только в разработке IT. Многие белорусы имеют конструкторское, инженерное образование, имеют накопленный в генах огромный опыт работы в машиностроении, который можно использовать, если направлять все ресурсы в нужное русло.
Уже весной на военной выставке будет представлена целая система, комплекс, который будут обеспечивать электропитанием солнечные разработки бюро Дусмикеева. Неплохой образец белорусской продукции нового поколения.
