— Известна точная дата появления на свет первой печатной белорусской книги — 6 августа 1517 года. Вскоре отметим 500-летие. Но ведь и до Франциска Скорины книги существовали, пусть и рукописные. Можете ли вы назвать самую древнюю рукописную книгу?
— Таких книг две. Страницы одной из них нашли на свалке в Турове, с течением времени датировали их XI веком. Это страницы из Туровского Евангелия. А вторая книга полностью сохранилась — Полоцкое Евангелие, XII век. Причем Полоцких Евангелий сохранилось несколько, я в своих руках держал три — XII и XIV вв., они содержат более поздние дописки. Все три хранятся в Петербурге — в Российской Национальной библиотеке.
— Переписывал книгу один переписчик или работала целая бригада?
— Чаще всего один переписчик — с начала до конца. Книги коллективно на продажу стали переписывать только в XVI веке. Возникли монастырские скриптории. Такие скриптории имелись в Супрасльском и Лавришевском монастырях. Скорее всего, был скрипторий и в Новогрудке, где находилась резиденция киевских митрополитов. Да-да, Новогрудок был столицей Киевской митрополии. Обычно люди, услышав выражение «Киевская митрополия», сразу переносятся мыслями в Киев. А киевский митрополит в ХV и ХVI вв. сидел в Новогрудке. И при митрополите должен был находиться скрипторий, должны были переписывать книги.
— А сколько времени переписчик работал над одной книгой?
— От полугода до года. Бывало и дольше. Скажем, шикарную Библию переписчик Матей Иоаннович (Матей Десятый) переписывал с 1502 до 1507 года. Пять лет, что называется, без отрыва от производства.
Он был писарем в канцелярии ВКЛ, и начальство освободило его от всех обязанностей, думаю, с сохранением жалования. Он был хороший каллиграф, и ему доверили переписывать Библию, 700 страниц большого формата, цветным чернилами. Готовился подарок королеве, супруге короля Александра Ягеллончика — она была православная. Но король умер, его жена перестала быть актуальной политической фигурой, и перепись библейского свода перенесли из Вильны в Супрасльский монастырь. Все же Матей Десятый окончил свою работу. Про его Библию должен был знать Франциск Скорина. Ведь родной брат Матея Десятого был в Полоцке настоятелем монастыря. А мир тогда был тесен. Сегодня у нас миллионные и стотысячные города, а в Полоцке в то время проживало около 8000 человек. Да и Вильна была небольшой. Если уж родной брат настоятеля монастыря переписывал Библию, горожане думаю, знали об этом.
— «Яко же рад заец тенета избегши, так рад писец, остатнюю строку даписавши»… Завершение работы для переписчика было праздником?
— Как и дожинки. Люди радовались, что собрали урожай, что переживут зиму. Но дожинки повторялись ежегодно, а переписчик, человек духовный, знал, что создает книгу, может быть, единственную за всю жизнь. Поэтому и появлялись традиционно образные приписки, одну из них вы процитировали. А еще писали, мол, «как корабль долго не приходил в гавань, так и я обрадовался, что вернулся из бурного моря, дописав книгу».
— У Максима Богдановича есть стихотворение о переписчике: «І бачу я ў канцы няхітрую прыпіску, / што кнігу гэтую раб Божы дзяк Гапон / дзеля душы сьпісаў у месьце Ваўкавыску / у рок сем тысяч сто васьмы з пачатку дзён». Так все же занимались этой тяжелой работой ради хлеба насущного или для души?
— Подавляющее большинство переписчиков — для души. Как тогда появлялись книги? Приходит священник в церковь служить, смотрит, а там — ни единой книги. А в церкви без Евангелия невозможно служить. И священник должен либо купить, либо переписать, где-то одолжив оригинал. Это его жизнь, его заработок, его хлеб. Первые книги переписывались прежде всего ради духовных потребностей. Что касается упомянутого вами стихотворения Богдановича… Думаю, что поэт имел в виду какую-то конкретную книгу, возможно, даже держал ее в руках. Вероятно, где-то в виленском Музее Ивана Луцкевича. Я уже давно ту «волковысскую» книгу ищу, много псалтирей перебрал, не нашел пока. Но когда-нибудь найду.
— Не испишешь грехи его на воловьей шкуре, семь воловьих шкур исписал… Пословицы эти дошли до наших дней. А сколько на одну книгу уходило тех самых воловьих шкур?
— Волов старались не брать — у них жирная шкура. Старались брать шкуры молодых телят, коз. В зависимости от размера книги количество животных могло доходить до десяти — целое стадо.
Очень интересна технология изготовления. Иногда молодые исследователи не понимают, что означает приписка на книге: «Кто забудет застежки застегнуть, того пусть Бог покарает!». А дело в том, что кожа имеет свойство скручиваться, причем только в одну сторону. Есть две стороны — где шерсть была, и та, что ближе к мясу. Так вот, кожа скручивается в «мясную» сторону при высыхании. Поэтому опытный книгописец чередовал страницы, давал их разными сторонами. И все равно книгу после этого еще застегивали либо завязывали, и изготавливали твердый переплет из досок, чтобы удержать кожу от скручивания. Поэтому и приписки появлялись вроде: «Пусть у того руки отсохнут, кто не застегнет книгу». Это технологическая инструкция для пользователя, иначе книга высохнет и испортится.
— В моей коллекции есть автограф Змитрока Бядули 1939 года, так его едва можно прочитать: чернила выцвели. А книги, написанные 600—700 лет назад, читаются легко. Из чего делали настолько долговечные чернила?
— Чернила долговечные, поскольку их изготавливали из хорошего натурального материала. Применялось льняное или подсолнечное масло, обыкновенная сажа, иногда отвар дубовых орешков. Рисунки и буквы в таких книгах действительно не выцветают. Пергамин и бумага (в XVI веке уже действовали бумажные мельницы в Вильне, в Сморгони) хорошо воспринимают и держат такие чернила. Первые бумажные рукописные книги настолько хорошо выглядят еще и потому, что бумага там очень высокого качества. Сегодня банкноты на худшей печатают. Бумагу тогда производили из натуральной ветоши. Вы говорите, автограф Змитрока Бядули выцвел. Да в 30-е годы бумагу уже производили из опилок.
— Почему рукописные книги продолжали появляться и после Скорины? Зачем их переписывали даже в XIX веке?
— Да и сегодня рукописная книга в моде. Современные каллиграфы, переписывая книги, зарабатывают неплохие деньги. Хотя это уже не массовая продукция, а произведения искусства. А в прежние времена… Если ты мог переписать нужную тебе книгу, то это обходилось дешевле, чем купить… Это как сапоги сшить. Поэтому и переписывали. К тому же, не надо забывать, что в Беларуси издавна существовали разные конфессии. И, скажем, протестанты, или кальвинисты, где могли купить необходимую им литературу? Вот и переписывали. Или, например, провинциальный священник, служивший где-нибудь на отшибе в Новогрудском повете, одалживал Евангелие и переписывал — для себя.
— А само появление печатного станка Скорины — с чем его можно сравнить в истории культуры?
— Огромное значение этого явления для нашей культуры в том, что Библия пошла в народ. После переписчика Матея Десятого (он завершил переписывать Библию в 1507 году) появилась печатная книга. Это очень важно, чтобы в истории были две точки, через которые можно провести линию, а она уже определяет направление движения. А Матей Десятый и Скорина две такие точки обозначили, именно они двое, но и народ за ними стоит. Их же финансировали, Скорина же в Праге работал, значит, деньги нужно было ему подвозить. Книги тогда стоили дорого, и он, наверное, зарабатывал на этом. Пользуясь своим служебным положением (я работаю в одной из самых богатых в мире библиотек), я стал интересоваться, как оформлены книги скориновской эпохи. Ведь когда вышли первые печатные книги, возникла полемика среди богословов: а может ли быть священное изображение напечатано, а не написано, как икона. Александр Наумов (историк, филолог и богослов белорусского происхождения, который работает в Венеции) доказал, что та дискуссия очень скоро завершилась в пользу признания святости печатных икон.
А книги Скорины раскрашены полностью по канонам иллюминирования европейского — прежде всего чешского и немецкого. Я взял инкунабулу [т.е. книгу, изданную в Европе в период от начала книгопечатания и до 1 января 1501 года, издания этого периода очень редки] «Хронику» Шеделя 1496 года, чешскую Библию 1506 года — раскрашенные экземпляры, экземпляр Библии из Гёрлица (он выставлялся в Национальной библиотеке Беларуси и даже попал в факсимильную серию) — там совершенно иной принцип раскрашивания изображений. И я думаю, что Скорина часть своих тиражей делал цветными, хотя известные нам черно-белые гравюры — основная масса его продукции. Раскрашивались, думаю, подарочные издания, более дорогие.
— Мне еще непонятно, почему Статут ВКЛ так долго не мог попасть на печатный станок?
— Многим это непонятно. По моему мнению, навредил Николай Радзивилл Черный. Шляхте ВКЛ хотелось иметь печатный Статут. И Николай Радзивилл Черный как канцлер обязан был обеспечить печатание. А он вместо этого организовал типографию, которая издавала протестантские книги.
Он внес вклад в одну область культуры, но оскорбил всю шляхту, которая на сеймиках требовала от короля напечатать Статут. Король поручил дело канцлеру, а тот привез протестантов и начал печатать Библию на польском языке… И только канцлер Лев Сапега впоследствии отдал приказ, отмашку, как сейчас говорят, Мамоничам, поддержал их, и они стали шевелиться, заказывать шрифты, бумагу, иллюстрации готовить. И — три издания Статута ВКЛ увидели свет.
— Вы держали в руках десятки старинных Библий. Кто-нибудь еще осмеливался размещать в них свои портреты? Или только Скорина был такой смелый?
— Нет, своих портретов больше никто в Библии не печатал, только Скорина. Правда. в одной немецкой Библии есть портрет издателя, но небольшой, не вынесенный на целый лист. Смелость Скорины была продиктована отсутствием традиции, он как раз ее и формировал. Кстати, я не склонен считать, что Скорина сам себя нарисовал, думаю, это сделал профессионал. Даже если он смог нарисовать, то вырезал, наверное, специалист. Думаю, что портрет Скорины в Библии не мог появиться без согласования с меценатами, с «братией Русью». Ни один глобальный проект невозможно осуществить одному человеку. Один человек только выполняет.
— Вы работали с магнатскими библиотеками. А как они комплектовались? Меня удивило, что, скажем, в библиотеке Сапег не было той же скориновской Библии.
— Комплектование книжных собраний зависело от вкуса магнатов и от тогдашней моды. Например, сохранилось письмо Павла Сапеги из Парижа в Ружаны к матери, где он пишет: «Мамочка, я накупил в Париже много хороших книг, поэтому те, что у нас есть, ты выкинь, я привезу лучшие». С другой стороны, мудрые белорусские магнаты создавали родовые библиотеки, пополняя их из поколения в поколение. Скажем, у несвижских Радзивиллов ординацкая библиотека пополнялась из различных родовых библиотек и даже имела право обязательного экземпляра выходивших в ВКЛ изданий. Это можно назвать началом обязательного экземпляра. Думаю, Радзивиллы и те же Сапеги имели и скориновские издания. Но когда библиотеки рассыпались, разграблялись, то чаще всего исчезали именно местные книги. Книги Скорины или Будного в магнатских библиотеках были. Просто, когда подвернулся случай, их украли первыми.
— Сапеговскую библиотеку вывезли из Деречина (ныне поселок в Зельвенском районе Гродненской обл.) после восстания 1831 года, как и все произведения искусства, драгоценности и т.д. Это книжное собрание попало в Санкт-Петербург, в библиотеку, где вы сегодня работаете. С каким чувством вы берете в руки книги из Беларуси?
— Найти книгу со знаками принадлежности к белорусским библиотекам всегда радостно, особенно из моего родного Новогрудка. Листаешь какую-нибудь латинскую книгу-инкунабулу и вдруг видишь, что она из Бреста. Такие встречи приятные, ты просто радуешься, пишешь о находке друзьям. Утрата этих книг как носителей информации для нас уже неактуальна, так как информация доступна из самых разных источников. Но их музейная, а иногда и сакральная ценность, сохраняется. Возможно ли возвращение таких изданий? Здесь нужно подумать. Скажем, мы имеем пример Польши, очень негативный. После того как Польша выиграла войну с большевиками и в 1921 году был подписан Рижский мир, то по его условиям поляки вернули книги, вывезенные в свое время Российской империей. Ленин распорядился отдать все.
Но полякам не удалось защитить свои книги. Немцы сожгли Варшаву и Национальную библиотеку Польши, где сгорело немало и наших книг. Колоссальные духовные ценности, польские и белорусские, к сожалению, погибли. А на уцелевшие старопечатные книги поляки просто-таки молятся.
Относительно недавно и Белорусский экзархат осуществил весьма достойный проект по факсимильному переизданию Полоцкого Евангелия. Была разработана технология изготовления пластика, напоминающего пергамин. Лазером выпилили края, все выточили, все повторили. Команда специалистов приезжала в Петербург, известный белорусский фотограф Георгий Лихтарович делал копии. И потом издательство Экзархата по негативам сделала то, что делают лучшие испанские и французские фирмы по изготовлению муляжей.
— Мне приходилось бывать в квартирах образованных людей, где совсем нет книг — их библиотеки в компьютере. Печатная книга уходит в историю?
— Эра Гуттенберг заканчивается, но печатная книга не исчезнет. Просто прошел ее пик. Интернет забрал читательскую аудиторию, по всему миру люди отказываются от печатных книг. Но электронная книга полностью их не заменит. За сорок лет работы в библиотеке я имел дело со всеми вариантами. Скан в руках не подержишь, тактильная информация теряется. Печатная книга уходит в другую нишу, и белорусы, мне кажется, не всегда осторожно и вдумчиво решают эту проблему. Скажем, даже в таких городах, как мой Новогрудок, исчезли книжные магазины. Это, видимо, связано с централизацией, с советской моделью — если уж делают глупости, то сразу везде. Жаль, что здесь нет частной инициативы, государство не дает какому-нибудь старичку-букинисту заработать. Люди же умирают, библиотеки выбрасываются на свалку. Детям они не нужны, они привыкли к компьютерной культуре. Я недавно ехал из Гродно в Новогрудок — передо мной сидели две девушки и читали. Я поинтересовался — что? Одна читала книжку на русском языке, вторая — на польском. И мне подумалось — горькая доля белорусской культуры продолжается, Беларусь не дала тем милым девушкам свою книгу — то, что их интересует, они нашли в польской и русской книжках.
— Так есть ли будущее у печатной книги?
— Будущее есть обязательно, и значение бумажной книги никогда не уменьшится. Тиражи изданий снижаются, но напечатанный тираж делает книгу бессмертной. А электронные книги будут зависеть от следующего поколения компьютеров. Если изменятся носители, придут компьютеры другого поколения, перенести, переписать книги, возможно, станет проблемой. Как-то в Петербург приезжал коллега из Токио Такуаки Банай — он изучал российские усадьбы, в том числе библиотеки, интересовался и белорусскими книжными собраниями. И он меня в такую игру втянул.
Едем мы в метро, и он говорит: «Посмотрите, у вас очень многие люди читают газеты и книги на бумаге. У нас в Токио уже этого нет».
С тех пор прошло лет восемь, и я иногда пытаюсь подсчитать, сколько людей читает с мобильников и сколько на бумаге. Нынешняя пропорция: 3 человека читают на бумаге, а 7 — гаджет.
И все же сегодня только 20% информации переведено в электронный вид, и иногда возникают серьезные проблемы с сохранением, с вирусами и т д. И как мне объяснили наши библиотечные компьютерщики, дальше будет только хуже — именно с обработкой и переносом на новые носители. А книга на бумаге — это вечная форма сохранения информации.
