Радыё Свабода
Историка из Гродно Александра Смоленчука задержали на митинге и оштрафовали на 270 рублей. О том, почему на суд он явился с вещами готовый к аресту, чем отличаются 1937-й и 2020-й и как однажды белорусы за несколько месяцев создали партию из 100 тысяч человек, пишет Радыё Свабода.
Александру Смоленчуку 61 год. Профессор, доктор исторических наук. В этом году он стал лауреатом премии Франтишека Богушевича за монографию о деятеле БНР Романе Скирмунте. Автор монографий об истории Беларуси, составитель ежегодника «Homo historicus», один из руководителей проекта «Гродненский палимпсест». Работает в Институте славистики Польской академии наук и в Варшавском университете. Выходит на акции протеста в Гродно с бело-красно-белым шарфом с надписью «Жыве Беларусь».
«Когда интеллигенция стоит лицом в стену»
— Вы пришли в суд с вещами. Но вам присудили штраф. Вы были рады?
— С одной стороны, был рад, что меня не отправили под арест, с другой — было неприятно. Не то чтобы мне жалко денег, но я себя виновным не признал. Я был бы согласен, если бы судили милиционеров, которые избивали людей, а не людей, которые мирно реализовывали свое право на свободу выражения мнения. Кто-то из коллег зааплодировал (после приговора), остальные возмущенно молчали, поскольку происходило то, что не должно происходить в нормальном государстве.
Варианта, что меня оправдают, я не допускал. Я признал, что участвовал в шествии. Похоже, судья был немного удивлен, потому что с одной стороны я признаю, что там находился, с другой — не признаю, что виноват. Он спросил, какие выводы я сделал. Я снова рассказал о неадекватных действиях милиции.
— Чем ваша сумка с вещами, взятыми в суд, отличалась от сумки, с которой вы ездите в Варшаву на работу?
— Немного продуктов было. Взял то, что попало под руку: сыр и хлеб. Воду забыл. Теплое белье. И книжку взял — Джордж Коллингвуд «Идея истории». Известный британский историк, читал несколько раз, хотел перечитать.
— В РОВД вы несколько часов стояли лицом к стене, как преступник. Что чувствует в такой момент интеллигентный человек, как вы?
— Кирпичи считал. Вся эта ситуация понятна. Я же не первый, кто там был. Разговаривал с теми, кто нас охранял. Сначала кричали, потом со всеми обращались подчеркнуто вежливо, исключительно на «вы».
— О чем вы разговаривали?
— Один из офицеров, смотревших телеграм-каналы, сказал: «Менты не увольняются, увольняются только трусы». Потом пристал ко мне с вопросом: «Вот вы профессор, чего вы сюда? Вам разве потом премию дадут?» Я говорю: «Вы не поймете».
— Почему они вас не поймут?
— Я сначала не хотел с ними вести разговор вообще. Что я буду объяснять? Сомневаюсь, что они не знают, что выборы сфальсифицированы. Человек, который задавал вопросы, снял маску, назвал свою фамилию — Нечипаренко, из уголовного розыска. Не омоновец, явно офицер, живущий дома, а не в казармах. Что я ему буду объяснять? Не вижу смысла в разговоре с такими людьми и в такой ситуации.
Я как историк вспоминаю события 1930-х годов в Советском Союзе, когда в головах массы людей, не только тех, кто расстреливал в Куропатах, сидела одна правда — Сталин, Советский Союз, масса врагов народа. Впечатление, что в головы этих людей тоже это вбито. Когда меня тащили в автозак, глаза у этих парней горели: только дай повод, руку подними, сразу всё получишь. Такое желание ударить, которое трудно чем-то объяснить. Есть разрешение начальства, есть огромная власть в их руках в виде дубинки — что хочу, то и делаю с тобой.
«Когда интеллигенция стоит лицом к стене»
— Какой казалась вас эта ситуация во дворике —унизительной, сюрреалистической, смешной?
— Если бы я не был историком ХХ века, может, были бы сложные рассуждения и чувства. ХХ век — это эпоха авторитарных и тоталитарных государств. Зная историю Беларуси, это абсолютно нормальное явление, то есть оно вписывается в тенденцию, когда интеллигенция стоит лицом к стене. Там ей и место, другого места для нее нет.
Я готовлю сборник документов 1939 года. Я там пишу справку об академике Тарашкевиче, создателе грамматики, максимально заслуженном для белорусской культуры человеке. Его арестовали в 1937 году, в январе 1938-го его приговорили к смерти как польского шпиона, но он был замучен в ноябре 1938-го года. Профессора почти год пытали, выбивая из него признания, признания, признания. То есть он уже не был человеком. Я потом нашел другой документ: по показаниям Тарашкевича было арестовано 314 или 414 человек. Там уже не было живого человека. Там была груда мяса, избитая, запуганная, которая уже не осознавала, что делает, только какие-то проблески сознания были. Но оставляли жить, чтобы только подписывал, подписывал, подписывал.
Стоя лицом к стене, я знал, что это нормальное место белорусского интеллигента. Я старался релаксировать, глядя в кирпичи. Хлопцы, стоявшие рядом, не теряли оптимизма: справа сказал, что он безработный, слева — охранник на подпитии, а между ними профессор стоял.
— Вы когда-нибудь раньше оказывались в подобной ситуации?
— С начала белорусских событий были ситуации, когда оставался шаг до задержания. В Гродно, если не бегать от ОМОНа, большой шанс попасться. Я был готов. Судьба белорусского историка в ХХ—ХХІ вв. — это ситуация сюрреализма, когда приходится доказывать, что эта символика не фашистская или что-то другое.
— В РОВД говорили, что вам в Польше дадут премию. Как ваше руководство отнеслось к задержанию и суду?
— Руководство знает, с сочувствием отнеслись, готовы оплатить штраф. Премию не выдали. Мне выдают премии за научные труды. Польская интеллигенция, партии проявляют солидарность с белорусской революцией. Я сам переводил несколько писем на белорусский язык от польских историков, этнологов, Института славистики.
«Когда Беларусь скатывается к тоталитаризму, обязанность историка — противостоять этому»
— Почему вы выходите на акции протеста?
— Я сижу за компьютером, потом чувствую, что сидеть уже невозможно. Беру бело-красно-белый флаг и выхожу на улицы. Беларусь протестует против несправедливости. Я присоединяюсь к этим протестам. На суде говорил, что это обязанность историка — когда Беларусь скатывается к тоталитаризму, противостоять этому.
— Что вас мотивирует выходить?
— Есть чувство, что надо выходить. Это стало частью жизни. Как бы ни было опасно, нужно присутствовать. Это долг и историка, и человека. Историк должен участвовать в таких вещах, тогда лучше понимаешь события истории, когда не сидишь, обложившись документами в архиве.
— Вопрос о регионах. Если считать, что в Минске на воскресные марши выходит 100 тысяч человек, то это 5% населения города. Если бы в Гродно вышло 5%, это было бы 17 тысяч человек. Но в последние воскресенья выходило по 100—200 гродненцев. Почему?
— В регионах люди по внутреннему самоощущению менее свободны, испытывают большую зависимость от местных властей. Минск — огромный город, там больше можно дистанцироваться. Здесь меньше людей и гораздо легче попасться. Если всё изменится, и скажут, что больше никто не будет мешать выходить на улицы, думаю, улицы и площади городов будут заполнены мгновенно, и «ямыбатьки» исчезнут.
— Можете ли вы оценить, какие ошибки допускали протестующие за эти два месяца?
— Люди не имеют опыта, поэтому не хочется говорить об ошибках. Меня удивило, куда в этой ситуации исчезли политические партии, которые имеют опыт политической деятельности по 20—25 лет. Не видно и не слышно. А о других трудно говорить, поскольку для них это живой опыт, и ошибки — это нормально.
«Если эта власть не уйдет, то сбежит»
— Вы проводите аналогии других периодов истории с нынешней ситуацией?
— У меня сразу была аналогия с Белорусской крестьянско-рабочей громадой 1926 года. С весны по декабрь численность партии от нескольких десятков человек достигла 100 тысяч. Тогда польские власти перестали контролировать ситуацию в Западной Беларуси. Люди верили, что завтра здесь будет Беларусь, не выполняли ничего, не платили налоги. Но есть одна существенная разница. Когда в 1927 году арестовали лидеров громады, партия просто исчезла, как большой баллон, накачанный воздухом.
1926—1927 годы — время политических перемен в Польше, фактически государственный переворот, Пилсудский вернулся к власти. По одной из версий, белорусские крестьяне были уверены, что государство разрешило и поддерживает громаду. Польская полиция после переворота была в растеряности. Если раньше они избивали белорусов за то, что те хотят Беларусь, то здесь они не знали, как поменяется политика. Белорусы думали, что это государственный проект и поэтому так массово присоединили к этой партии.
Второй момент — это времена «Солидарности» в Польше. Но различие в том, что основной силой были рабочий класс, забастовки, полный экономический коллапс.
— Сегодня 2020 год часто сравнивают с 1937 годом. Что вы об этом думаете?
— Параллели есть. Но в 1937-м не было таких массовых выступлений против власти. Еще раньше всех запугали. Происходили тайные истребления. О расстрелах знали только ближайшие деревни и молчали.
Сейчас нет страха у людей. Это результат, думаю, того, что выросло новое поколение, которое знает о 1937 годе по материалам историков. Куропаты не стали местом памяти всего белорусского общества. Выросло поколение, которое не имеет страха, сидевшего в советских людях. Теперь, благодаря СМИ, невозможно скрыть происходящее.
Одних только «польских шпионов» в Советском Союзе НКВД в 1937 году репрессировал 140 тысяч, более 90% из них расстреляли, из них 21 тысяча — белорусы. В БССР, где тогда проживало 5,5 миллионов человек, репрессировали 600 тысяч человек, каждого девятого. А их семьи, люди, которые знали, что соседа забрали? Репрессированным было всё общество. В этом году известно о 15 тысячах задержанных в Беларуси.
— Чем, как и когда закончатся протесты?
— Думаю, что скоро закончатся, в конце этого года — начале следующего. Несмотря на все усилия, это государство разваливается. Давно Кочановой не видно. Куда делся Макей? Такое впечатление, что сейчас вокруг Лукашенко остались только силовики, министры. В ложь о 200—300 тысячах на «мегамитинг» никто не верит. Впечатление, что все сыплется. Как они это удержат, я не представляю. Верный союзник Россия, похоже, перестает давать деньги. Кажется, эта система разваливается. Если эта власть не уйдет, то сбежит.
