Сегодня — День памяти жертв политических репрессий
29 октября 1937 года в подвалах минской тюрьмы НКВД было расстреляно более 100 белорусских писателей, ученых, государственных деятелей.
В Куропатах, Лошице, Тростенце, других местах массовых расстрелов сегодня пройдут акции памяти жертв сталинизма, пишет Радио Свобода.
Белорусский филиал международной организации «Мемориал», движение солидарности «Разам», инициатива «За спасение мемориала Куропаты»
призывают сегодня в 17.00 прийти в Куропаты на открытие и освящение «Крыжовага шляха» («Крестного пути») с западной стороны мемориала.
***
Сергей Павловский. Общество Мертвых Поэтов
(«НН», № 47 (204), ноябрь 2000 г.)
Cамый трагический день в истории белорусской литературы ХХ в. — 29 октября 1937 года, когда в Минске НКВД расстрелял 14 поэтов. На следующий день, 30-го, расстреляли еще троих. Всего — около двадцати…
Вопрос смертной казни сам по себе сложный. Вопрос смертной казни поэтов еще сложней. Имею в виду мотивации для такого наказания. Нам нужно обязательно разобрать их, чтобы понять, почему такое было возможно и почему такое возможно в принципе.
Я листаю современный биографический справочник «Белорусские писатели», где уже без эвфемизмов называются даты расстрелов, и не могу избавиться от ощущения, что прикасаюсь к некоему Обществу Мертвых Поэтов — погибших и замученных отнюдь не на войне, не во время чумы или стихийного бедствия, а в центре сталинского Минске, посреди советского счастья и беспечной юности многих сегодняшних наших сограждан. Расстрелянные поэты, в отличие от народных и заслуженных, имеют во сто крат большее право называться поэтами, поскольку именно в этом качестве и за этот грех они были казнены. Чекистская пуля навечно припаяла к их ликам это звание — поэт.
Листаешь справочник, а глаз постоянно натыкается на даты расстрела. Невольно происходит какая-то странная подмена понятий — мол, если поэт, то обязательно должен быть убит.
Поэтому среди расстрелянных и умерших на каторге в биографическом справочнике те, что умерли своей смертью, выглядят неадекватно — они тоже называются поэтами, но ведь они не замучены… Еще более странно видеть здесь, в этом Обществе Мертвых, кого-то живого да еще и знакомого, с кем довелось разговаривать чуть ли не на прошлой неделе.
Живые не воспринимаются среди убитых как живые. У кого-то вместо строки «Расстрелян» значится «Награжден медалью». У кого-то вообще в этом месте пусто. Так живые родственники иногда ставят себе памятник рядом с покойниками, вот только дату смерти не обозначают…
Белорус — значит, большевик
За что же расстреливали поэтов? Вероятно, всех их обвиняли в нацдемовщине и троцкизме. Но это чисто формальная сторона. Ясно, что ни троцкистами, ни какими-то «озверевшими националистами» они не были. Юные, по нынешним меркам, поэты писали часто наивные стихи о весне и о коммуне, о светлом завтра.
Они не могли быть антисоветчиками по своей природе, где с детских лет слились в одно революция, национальное становление и поэтическое творчество. По большому счету, они и были создателями белорусского пролетарского сознания, которое живет в нашем народе по сей день.
Сколько раз приходилось слышать, что до 1917 года Беларуси не было. Не было и не было бы, если б не эта социалистическая революция. Массовая национальная самоидентификация народа совпала с установлением советской власти, ее порядков и коммунистической идеологии. А это значит, что убежденность об исключительной роли революции в том, что мы, белорусы, белорусами стали зваться, попала не на уровень сознания, а чуть ли не на генетический — в кровь. Естественно, речь идет не об ученых-гуманитариях, а о миллионах, о народе, и о поэтах, которые считали для себя счастьем быть выразителями глубоких убеждений своего народа.
Сталинские репрессии и коллективизация вряд ли значительно поколебали такие убеждения. Революция требовала жертв. Тысячи и сотни тысяч вынуждены были лечь в фундамент всеобщего счастья. Репрессии принесли бесчисленные человеческие трагедии, но расценивались часто как необходимость.
Настоящая мировоззренческих драма белорусов начала разворачиваться уже в наши дни — после того, как октябрьскую революцию сами же россияне переименовали в переворот. Привычная формула «Без октябрьской революции Беларуси не было бы» теперь должна звучать так: «Без большевистского переворота Беларуси и нас, как нации, не было бы»… Да что же мы, бандиты какие-то?
Ментальное разграничение здесь напоминает разделение сиамских близнецов. Но оно необходимо, чтобы отделить то, что от Бога, и то, что от черта. Становление нации — это положительный политический, экономический и культурный фактор. А кровавый переворот в соседнем государстве, теперь уже осужденный и преодоленный в своих последствиях, — это историческая аномалия. Да только не просто к этому подступиться. В России, как прежде, Дума и губернаторы, и царский триколор, и снесены памятники Дзержинскому. 7 ноября никто не празднует как день революции. А у нас и революция, и Дзержинский, и названия улиц советские — все на местах. Причина этого в том, что за ХХ столетие коммунизм стал для масс народа синонимом собственной национальной принадлежности.
Это, между прочим, заметили еще польские колонисты в межвоенной Западной Беларуси, которые любили повторять: «Белорус — значит большевик».
Жертвы цеха
Вернемся в 1937 год. Мы убедились, что все расстрелянные поэты верили в коммунизм и в то, что рай на земле не построишь без жертв. Поэтому это не мотивация для их расстрела. Вряд ли такие мотивации придумывали в НКВД, который следовал разнарядке — выявить и расстрелять столько-то врагов народа. Понятно, что НКВД среди поэтов отбора не вел. Для такого отбора был недавно созданный специальный орган — Союз писателей.
Как известно, основным методом, приводившим к репрессиям в отношении граждан, был донос. И начиная с тридцатого года до тридцать седьмого уже немало белорусских поэтов на основании доносов были отправлены в Сибирь или расстреляны. День 29 октября 1937 года в этом ряду особенный. В одно время и в одном месте расстреливают два десятка поэтов! Одновременно! Трудно поверить, что столь согласованно и в одночасье поступили доносы. Гораздо вероятнее, что и Союз писателей получал свою разнарядку на врагов народа. А как иначе, если столь дружно осуществлялся сенокос? Напомню, что Союз писателей был тогда не общественной организацией, как сейчас, а государственным учреждением, и председатель правления союза Михаил Климкович был членом ЦИК БССР — то есть, министром литературных дел.
Таким образом, мотивацию массового расстрела поэтов надо искать в Союзе писателей. Наши стихотворцы оказались жертвами своего цеха. Выжил и избежал репрессий лишь тот, кто в цех, в тусовку не входил. Скажем, Янка Журба, который именно в 37-м из-за болезни глаз оставил работу в Минске и перебрался в деревню.
Вероятно, распоряжались жизнью поэтов руководители цеха, по крайней мере, не без их участия составляли разнарядку. Ясно, что были и наушники, которые «подводили базу». А поскольку базу можно подвести под кого хочешь и поскольку наши поэты не были антисоветчиками, значит сущностные мотивации имели чисто человеческий, нравственный или даже ситуативный характер. Независимо от того, что потом было записано в протокол.
Янка не очень-то нравился, Петрусю. А Михась подозревал, что Андрусь положил глаз на его жену. Юрась не чувствовал себя гением и завидовал Миколе. Сымон чувствовал, что сам непрочно стоит на ногах. Наверное, и квартирный вопрос здесь полностью сыграл свою роль.
Интересно, кто из классиков отечественной литературы составлял ту разнарядку, свой самое ответственное произведение? И была ли то писательская тройка по образцу «особого совещания»? И проходят ли произведения той тройки в сегодняшних белорусских школах?
Расстрел
Я представляю себе, как их выводят — всех одновременно. Можно взять описание из «Желтого песочка» Василя Быкова. Но мне почему-то видится не лес, а внутренний двор КГБ в Минске. Или даже дворик той самой «американки» — внутренней тюрьмы КГБ. Возможно, это слово «поэт» в сочетании со словом «расстрел» требует какого-то городского антуража, толстых стен и зарешеченных окон… Падает снег. Их выстраивают в ряд. Завязывают глаза, но я все равно узнаю их в лицо.
Михась Зарецкий — уже на то время знаменитый писатель, автор трех романов, рассказов, пьес. Переводов, между прочим, по-белорусски «Швейка». Образование имел поповское, а профессию военную. Мудрый в свои 35 лет человек.
Алесь Дудар на три года младше, один из зачинателей той «маладнякоўскай бурапены». У него был сборник с таким названием — «І залацісьцей, і сталёвей».
Платон Головач, комсомолец, партиец. Его повесть «Спалох на загонах» входит сегодня в учебную программу.
Анатоль Вольный, Василь Коваль, Валерий Моряков — поэты-молодняковцы.
Юрка Лявонный назвал свой первый сборник «Камсамольскія вершы». Перевел по-белорусски «80 000 км пад вадой» Жюля Верна.
Зяма Пивоваров успел издать всего один сборник.
Василь Сташевский успел больше. Писал пьесы и прозу. На его счету около десятка книг.
Пятеро расстрелянных писали на идиш: Бронштейн, Дунец, Кульбак, Харик и Юдельсон.
Характерная деталь. Минск в 20—30-е годы был в полном смысле слова мультикультурным городом. Выходили книги и периодика, ставились пьесы по-польски, по-еврейски, по-литовски. Здесь жили и творцы, которые писали на всех упомянутых языках. Словом, Минск напоминал Вильну с ее средневековыми традициями, этакий культурный котел, где в месте слияния различных культур рождались шедевры. Но минский мультикультурализм был полностью уничтожен в 30-е. Польские, еврейские, литовские писатели были расстреляны или сосланы в ГУЛАГ. После войны существовавшая здесь традиция не возродилась. Вот почему и при советах, и сегодня беларусская культура в Минске ощущает себя словно в пустоте, одиноко и чужаковато. И белорусское слово на улице мгновенно обращает на себя внимание…
На следующий день после расстрела 29 октября расстреляли еще троих. Это были Тодор Кляшторный, Янка Нёманский и Юлий Тавбин. Юный губошлеп Тавбин писал наивные стихи:
Нас мільёны… Мы інакшай,
Лепшай долі кавалі,
Гэту долю, гэта шчасьце
Нам крывёю здабылі.
Провалы в биографиях
Воспроизводя в мыслях тот октябрьский расстрел, задаешься вопросом: а где же были люди? Литературная жизнь тогда, как и теперь, была зациклена главным образом между редакциями, учебными заведениями и, само собой, Союзом писателей. Нельзя поверить, что массовое убийство двадцати друзей-поэтов прошло для этих структур незамеченным.
Действительно, на тот момент уже были высланы и уничтожены многие фигуры белорусской литературной жизни. Но осенний расстрел 37-го в этом ряду беспрецедентен.
Как правило, расстреливали одного, и известие о его гибели могло не выйти из стен тюрьмы. В том же октябре, 2-го числа, расстреляли Лукаша Калюгу, 14-го — поляка Жарского, 20-го — Михася Чарота. Позже, в разные дни декабря расстреляют Дворчанина, Курдина и Пиятуховича…
Допускаю, что кто-то упрекнет меня в нелепости или даже аморальности сравнения ситуации расстрелянных поэтов с ситуацией выживших. Тем не менее, приведенные факты массового уничтожения поэтов и логичное допущение о существовании союзовской разнарядки дают, по моему мнению, основание даже не то что для поисков писательской солидарности, а ответа на самый обычный и человечный вопрос: где были люди? Или, если угодно, где были другие персонажи того биографического справочника, которым посчастливилось избежать расстрела?
Эдди Агнецвет на момент расстрела работает редактором Белорусского радио. Там же — Кастусь Губаревич. Спустя два года Агнецвет станет консультантом в кабинете молодого автора Союза писателей. Слово «кабинет» в этом контексте звучит страшновато. Между прочим, на момент расстрела консультантами в кабинете работали Петро Глебка и Аркадий Кулешов, а главным консультантом был Кузьма Черный.
У Кулешова после этого в биографии — провал. Написано, что в 36—37 был литконсультантом в кабинете. Затем — в 1941-м — в армейской газете, на фронте.
Примечательный момент. Вторая половина тридцатых зачастую подана в биографиях расплывчато — не по годам, а целым периодом, по пять и более лет.
У Петруся Бровки этот период вообще никак не обозначен. Впрочем, для поэта важнее дела, а не должности — в 37-м он выпускает сборник «Вясна радзімы»…
У Виталя Вольского этот период также выпал. Хотя и сказано, что до 36-го он работал директором Института литературы и искусства АН БССР. Потом, в 43-м, бывший чекист Вольский работает заведующим отделом в газете «Раздавім фашысцкую гадзіну». Между двумя номенклатурными должностями — 7 лет. Вероятно, творческая работа — пьесы, переводы…
Нет 37-го года и в биографии Кондрата Крапивы, который до 36-го был заведующим отделом в журнале «Полымя рэвалюцыі». Следующая строка биографии относится к 39-му году.
Две версии этих биографических провалов могут быть такими — либо живые прятались где-нибудь по дачам и деревням, ведь репрессий тогда боялись все, либо позже биографы заретушировали их членство в руководстве Союза писателей. В свете упомянутых ранее разнарядок.
Правда, самых главных на то время в СП не скроешь, иначе вышло бы, что и самого союза в 37-м не существовало.
На момент расстрела председателем СП был Михась Климкович, а его заместителем — поэт Андрей Александрович. Спустя год и Александровича репрессируют, но он отделается ссылкой и вернется в Минск уже в 47-м.
Директором белорусского отделения Литфонда был на то время Силан Гусев. По долгу службы, он знал материальное положение расстрелянных и сосланных поэтов, так как распределял среди поэтами жилье и помощь.
Друзья и коллеги
Редактором ЛІМа («Літаратура і мастацтва») все это время — с 35-го до 41-го — был Илья Гурский. Неизвестно, оценивал ли он таланты репрессированных творцов и было ли ему горько, когда расстреливали способных поэтов — авторов его газеты. То же самое можно сказать и про Михася Калачинского — ответственного секретаря в ЛІМе, и про Рыгора Лынькова, который в это же время числится почему-то на этой же должности.
Главным редактором журнала «Полымя рэвалюцыі» был Михась Лыньков. Ответственным секретарем — Макар Последович.
В 37-м Василь Борисенко вступает в должность директора института языка и литературы АН БССР, которую будет занимать почти 30 лет. Павел Ковалев работает в «Звяздзе». Василь Витка в 37-м переходит из «Чырвонай змены» на работу в ЛІМ, поближе к литературе. Примечательно, что и Агнецвет, и Витка, и Вольский после всего пережитого стали преимущественно детскими писателями.
Что касается расстрелянных еврейских поэтов, стоит упомянуть, что режиссером Государственного еврейского театра в 37-м работает Виктор Головчинер. Народным артистом БССР он станет лишь после войны. Основатель белорусского советского театра Владислав Голубок получил звание народного в 28-м. Однако это не помешало расстрелять Голубка 28 сентября 1937-го.
А еврейскую секцию СП возглавляет Гирш Каменецкий.
И два слова о народных поэтах.
Депутат Верховного Совета СССР Якуб Колас выпускает сборник стихов «Нашы дні». А член ЦИК БССР Янка Купала — сборник «Беларусі ардэнаноснай». Я понимаю, что два народных поэта нации загнаны в невыносимую ситуацию, и один из них даже пытается покончить жизнь самоубийством. (Вероятно, в конце концов и кончает.) Ведь сидеть в сталинском президиуме с боржоми и осознавать, что в эти минуты расстреливают Молодняк — немыслимо.
Вот таким складывается ответ на вопрос: а где же были люди? Люди были за редакционными столами и в радиостудии предоставляли слово у микрофона писателям и поэтам. Возможно, кто-то из них и не представлял, что составит в истории социальный фон, на котором предстает Общество Мертвых Поэтов. Впрочем, те, кого я назвал, не знать не могли. Все они занимали, так сказать, публичные должности и все, особенно сотрудники СП, хорошо знали каждого из расстрелянных.
* * *
Пронзительный трагизм Холокоста, фашистских и сталинских концлагерей пока лишь едва затронут белорусской литературой. Возможно, это из-за того, что нет тех расстрелянных поэтов. Или из-за того, что железные клещи цеха не дают литераторам ни освободиться, ни подняться до уровня великого художественного образа. Об этом из числа профессионалов писали у нас глубоко разве что Гениюш и Быков. Но сейчас одна — в могиле, другой — за границей (эти строки написаны в 2000 году). Так или иначе они — вне цеха. Они освободились. Что касается остальных, то, видимо, даже самых сильных из них держит железным кулаком та тогдашняя разнарядка, та круговая порука давно ушедших коллег.