Александр Ярошук: Бессмысленно пытаться сломать меня — я не предам свои принципы и ценности
16 ноября исполнилось 75 лет председателю Белорусского конгресса демократических профсоюзов, вице-президенту Международной конфедерации профсоюзов, члену Административного совета Международной организации труда (МОТ) Александру Ярошуку. «Салідарнасць» поговорила с лидером БКДП о бунтарстве, неожиданных поворотах судьбы и уроке на всю оставшуюся жизнь.
Александр Ярошук хорошо помнит день 19 апреля 2022 года, маски на лицах людей, которые ворвались в профсоюзный офис, свое разбитое лицо и наручники. Дальше были тюремные круги ада, желтая бирка политзаключенного и свобода, которая пришла только через три с половиной года. При этом власти выслали его из страны, лишив паспорта и заработанной пенсии.
Сегодня лидер БКДП живет в Германии и продолжает активную профсоюзную деятельность на международном уровне. Например, 17 ноября в Женеве начнется заседание Административного совета МОТ, на котором в очередной раз будет рассматриваться ситуация с правами трудящихся в Беларуси, за соблюдение которых Александр Ярошук много лет борется с режимом.
Так как же мальчик, выросший в большой крестьянской семье в белорусской глубинке, стал сначала партийным функционером в СССР и высокопоставленным чиновником в независимой Беларуси, а затем одним из лидеров независимых профсоюзов и политзаключенным?
— Повлияли ли ваша семья и то, что вы родились в деревне и с детства видели, как трудились родители и соседи, на выбор профессии агронома?
— Да, в значительной степени. В том числе и мой брат — он окончил Курский сельскохозяйственный институт. Я после школы поступил туда же.
Однако был еще один человек — Владимир Дорошук, директор восьмилетней школы, где я учился. Биолог, химик, человек, связанный с природой, очень бережно к ней относившийся. Он серьезно повлиял на мой выбор. Хотя, как я понимаю, ему со мной было нелегко — я все время бунтовал. И в школе, и уже потом в институте.
— А в чем проявлялось это бунтарство?
— Тогда формировалась моя личность, а в Советском Союзе любая личность должна была вписываться в те рамки, которые устанавливало государство.
В школе я совмещал две несовместимые крайности — был последним разгильдяем и первым учеником. А в институте была компания дерзких молодых людей: мы игнорировали глупые правила и запреты, которых было более чем достаточно.
Кроме того, прогуливали занятия, играли в карты — словом, портили все «облико морале» советского студента. В итоге некоторых моих друзей в конце концов исключили из института. Меня — нет, только потому, что хорошо учился.
Уже в институте меня постоянно, что называется, разбирали на комсомольских собраниях, а после третьего курса декан моего факультета вообще сказал: а давайте мы его отправим назад в Беларусь, такие нам здесь не нужны.
— Тогда возникает вопрос, почему при таком фрондерстве вы решили делать партийную карьеру? Вы же понимали, что в той системе еще более жесткие ограничения и критерии пресловутого «облико морале», по крайней мере те, что декларировались публично?
— Понимаете, сказать, что я сделал выбор в пользу партийной карьеры, сложно.
Я был довольно амбициозным человеком, хотел продвигаться в той же управленческой сфере, а где в те времена можно было это сделать? Только двигаясь по партийной лестнице.
После окончания института и службы в армии я поработал в различных хозяйствах. Затем — заведующим отделом Жабинковского райкома КПБ, инструктором в Брестском обкоме партии, инструктором ЦК Компартии Беларуси. Потом был первым секретарем Клецкого райкома партии и заведующим отделом аграрной политики ЦК КПБ.
Когда в 80‑е годы началась перестройка, я с самого начала поддерживал Михаила Горбачева и был, в общем-то, «белой вороной» в своем окружении. Смотрел и думал: черт побери, эти люди снова готовы променять свободу на колбасу! Они не понимали, что человек отважился на то, на что никто до него в стране не отваживался, — на полномасштабные реформы.
Кроме того, стали появляться различные публикации, и стал понятен масштаб преступлений в Советском Союзе, начиная со времен Сталина. Поэтому я спокойно воспринял крушение СССР и КПСС. На этом моя партийная карьера в 1991 году завершилась.
— Спустя несколько лет как вы восприняли приход к власти в Беларуси бывшего директора совхоза, позиционировавшего себя как человека из народа? Надеялись на реальные перемены или понимали, что их не будет?
— Знаете, перед президентскими выборами в 1994 году я позвонил своему отцу и спросил, за кого он будет голосовать. Он говорит: за Лукашенко, у нас все пенсионеры за Лукашенко.
Я тогда просил его не голосовать за этого человека, потому что это будет чудовищной ошибкой, за которую все мы будем расплачиваться. Потому что видел в Лукашенко человека, который не поведет страну вперед, наоборот, он будет консервировать ее в прошлом — с колхозами и государственной экономикой. Но все оказалось значительно хуже, чем я думал.
— В конце 90‑х вы ушли работать в профсоюзную сферу. До 2020 года независимые профсоюзы имели довольно ощутимое влияние на предприятиях, хотя сегодня их порой критикуют за то, что они могли бы сыграть более значительную роль в событиях того года.
— Что касается 2020-го, хочу вам просто сказать: я совсем не ожидал такого. Это действительно чудо, понимаете? Выше головы прыгнул и белорусский народ, и белорусское общество, и рабочие тоже.
Я не думал, что они способны в сложившейся ситуации так активно себя вести и участвовать в забастовках. Большего ожидать, честно скажу, мы не могли.
И когда я постоянно слышу, что нужно извлечь уроки из нашего поражения, то, во-первых, я не считаю, что это было поражение. Мы не проиграли, более того, мы победили. Собственно говоря, народ «обнулил» Лукашенко и указал ему его место. Народ на целую голову перерос свою власть.
Сейчас то, что мы видим, — это агония, самая настоящая агония режима. Просто на какое-то время его спасла война, развязанная Россией против Украины. Но это время закончится.
— Когда начались репрессии, когда вы с коллегами уже находились в опасности, не думали о том, что надо было уехать, чтобы избежать тюрьмы?
— Конечно, у меня были мысли о возможном задержании. Но представить себе, что я мог уехать из страны и бросить своих товарищей, что называется, потеряв лицо, — для меня это было невозможно.
И когда мы с моим коллегой Сергеем Антусевичем 16 апреля 2022 года возвращались из Вильнюса, то ясно понимали, какая опасность нам угрожает, — тогда к нам поступала информация из разных источников.
Но мы вернулись, а 19 апреля резко распахнулась дверь в нашем офисе и ворвалась группа «Альфа». Меня прижали лицом к столу, надели наручники, и началась новая страница моей жизни.
— Когда вы попали в тюрьму, вам уже было за 70. Это же был опасный и непредсказуемый мир, которого вы вообще не знали. И как проходила адаптация? Что вам нужно было делать, чтобы не потерять здоровье и даже просто выжить?
— Когда меня задержали, первая мысль, которая мелькнула в голове: нет, все что угодно, только не это. Я там и недели не выдержу.
Но меня все время спасало мое невероятное упрямство. И то, что я мог быть максимально собранным каждый день и каждый час. И все это на фоне пыток и насилия, которым я подвергался.
По-настоящему за меня взялись, когда я попал в Шкловскую колонию. Там был обязательный карантин — две недели. Не успел он закончиться, как меня уже отправили в ШИЗО, где начались, по сути, пытки холодом: одеяла не давали, поэтому, чтобы не замерзнуть, я лежал минут 15, потом минут 10 приседал и отжимался, чтобы согреться, потом снова лежал 15 минут — и так всю ночь.
Это такой изощренный садизм. Из пяти месяцев в Шклове я больше трех провел в ШИЗО.
После этого меня отправили до конца срока в Могилевскую тюрьму. Тюрьма закрытого типа не идет ни в какое сравнение с колонией. В ней твое физическое и психическое здоровье проходит через жесткое испытание. Потому что тюрьма высасывает все жизненные силы, всю энергию.
Ты находишься, можно сказать, 24 часа в замкнутом пространстве. Там с внешней стороны окон установлены так называемые «реснички» — металлические жалюзи, чтобы ты не видел белого света. А на прогулке, которая, как правило, длится меньше часа, видишь только небо в клеточку над собой.
Уже не говоря о том, что мне приходилось сидеть с опасными преступниками — убийцами жен, детей, матерей.
В тюрьме мне предлагали подписать ходатайство о помиловании. А там написано: признаю такого-то гражданина президентом Республики Беларусь, признаю последнюю редакцию Конституции, ВНС.
Но я сказал — не признаю ни первого, ни второго, ни третьего. И, конечно, ничего не подписал. А они понимали, что меня бессмысленно ломать, бессмысленно пытаться заставить меня изменить своим принципам и ценностям.
Всегда и везде я стремился оставаться человеком, сохранять в себе человеческое достоинство и нормальное отношение к людям. Даже по отношению к своим палачам: далеко не ко всем в тюрьме я относился как к своим врагам, во многих я видел человеческое.
Это позволяло мне чувствовать себя относительно свободным даже в неволе, что бы ни происходило. И вот этот урок, этот опыт останется со мной на всю жизнь.