Новая польская комедия «Подляшье» вызвала критику белорусов Подляшья
В своем отзыве на фильм в польском издании Krytyka polityczna Паулина и Войцех Сегени поднимают более широкую проблему сознательного «стирания следов» белорусскости и православия на Подляшье.
Фильм «Подляшье» («Podlasie», реж. Лукаш Косьмицкий Łukasz Kośmicki) вышел на платформе Netflix перед католической Пасхой, 1 апреля. Создателями он представляется как «тёплая комедия» о семейных ценностях. Однако просмотр этой ленты вызвал совсем другие мысли у Паулины и Войцеха Сегеней (Войцех — радный гмины Дубич и Царковные, Паулина — журналистка и писательница). Своими мыслями они поделились на страницах издания «Krytyka Polityczna»
Режиссёр создал произведение, которое эксплуатирует давний польский топос «райского места» (locus amoenus) — мифического края гармонии и счастья, пишут Сегени.
«Зритель знакомится с дружным сообществом, повседневная жизнь которого организована вокруг работы и костёла. Двигателем сюжета становится внезапное враждебное вмешательство окружающего мира, который начинает угрожать героям (главная героиня набрала микрозаймов, чтобы купить биткойны, и не может эти займы возвращать). Герои проявляют солидарность и, действуя среди красивой природы и культурного ландшафта Подляшья, преодолевают жизненные трудности, восстанавливая локальный статус-кво», — коротко пересказывают авторы содержание фильма и замечают:
«Плоский как мазовецкая равнина сюжет фильма и несвежие шутки приводят к тому, что лента остаётся до боли банальной историей про аборигенов, которые разговаривают со странным акцентом и используют архаичные слова. Несмотря на усилия сценаристов, под убогими кадрами наивного мира проявляется его противоположность — locus horridus — мир хаоса, страха, смерти.
Речь даже не о том, что колоритность местного сообщества воплощают два второстепенных героя-алкоголика, которые неумело скрывают свою зависимость от жён. Видимо, такова была идея сценаристов — обыграть стереотип, что на востоке все гонят самогон и бухают. Сюжет вырывается из-под контроля авторов и начинает жить собственной жизнью — а она дико зверская».
Особенно остро авторы критикуют вымышленное объяснение истории руин костёла Святого Антония в Яловке (гмина Михалово), расположенной в километре от границы с Беларусью. В фильме уничтожение святыни объясняется случаем: ксёндз якобы неумышленно сжёг храм, когда гнал самогон. Сегени напоминают, что эти руины — свидетели настоящей трагедии:
«Эти руины — свидетельство настоящей беды, которая разыгралась в этом местечке. Костёл сожгли во время войны и так и не отстроили. Сожгли там тогда и синагогу. Настоящий ужас, который висит над реальным Подляшьем, — это история погромов, Холокоста, во время которого погибли евреи, и послевоенных этнических чисток, происходивших в идиллических декорациях деревень, показанных в фильме.
И именно в те моменты, когда объекты с фона кадра начинают говорить собственным голосом, в фильме происходит замена мифического мира счастья на реальный мир смерти».
А где белорусы? А нет белорусов
В своём отзыве на фильм Паулина и Войцех Сегени поднимают более широкую проблему сознательного «стирания следов» белорусов и православия на Подляшье.
По их мнению, эту ленту стоит сопоставить с эссе-книгой белоруски из Подляшья Анеты Примяки-Онишк «Камни должны были полететь. Стёртая история Подляшья». В своей работе писательница вокруг дела об убийстве своего дедушки в 1945 году выстроила эпический репортаж о польско-белорусском пограничье и о том, что принято называть «долей меньшинства».
«Глаз, знакомый с местным ландшафтом, замечает кадр с католическим ксёндзом, который обращается к верующим посреди деревни, но делает это рядом с крестами с характерной для православия косой перекладиной и надписями на кириллице. Замечает традиционный вышитый рушник в углу деревенского дома, но кадр выставлен так, чтобы не было видно образа, который этот рушник украшает.
Подляшский глаз выхватывает кадры с православной часовней в Петрашках, снятой так, чтобы деревья заслоняли православный купол. Видит брусчатку и дома в деревнях, которые в реальности даже не многокультурные, а просто православные, где католики (если не считать приезжих) — редкость. Ведь регион к юго-востоку от Белостока, между Бельском и Гайновкой, — это самое сердце православного Подляшья», — пишут авторы.
Критика затрагивает и языковой вопрос. Авторы пишут в связи с этим про «триумф симулякра над реальностью». Всё звучит так, будто единственным языковым консультантом авторов фильма был белостокский блогер Калёрак — «самый известный инстаграм-промоутер фиктивного «подляшского языка», который из самовысмеивания и невежества (что в целом можно назвать маркетинговой стратегией, основанной на самоориентализации) сделал региональный продукт».
«И бессмысленно объяснять Калёрку и сценаристам, что люди в деревнях, использованных в фильме, разговаривают между собой на подляшском варианте белорусского языка. А если иногда говорят по-польски, то используют формы типа «ja mówił», когда грамматика остаётся белорусской», — доказывают Сегени.
Ещё один показательный момент, на который обращают внимание авторы, — нетипичные для Подляшья фамилии персонажей — Мадей или Воляк. Здесь таких фамилий нет.
«Это не случайность, — пишут Сегени. — Целью не было показать эту часть Подляшья такой, какая она есть. Целью было захватить её, совершить культурный рейдерский захват, использовать привлекательный культурный ландшафт, воображаемый locus amoenus и вписать его в знакомые рамки польского представления.
Но если на этой картине нет тутошних, то что с ними? Где они делись? Почему в их домах живут чужие люди? Что здесь произошло? Эти вопросы справедливо вызывают мороз по коже, а исчерпывающие ответы на них можно найти в книгах Анеты Примяки-Онишк», — пишут Сегени.
«Поляки любят восточную нотку, но не любят людей, которые её создали»
Как подчёркивают авторы, культурный ландшафт, в котором происходит действие «Подляшья», был создан совсем не Мадеями и Воляками. «Его создали люди русского (в смысле Руси — Беларуси и Украины, а не России) происхождения, автохтонные жители этих территорий, которые в эпоху созревания национального и политического сознания идентифицировали себя как белорусы.
В польском культурном представлении, как видно на примере фильма, для них нет места, — пишут Паулина и Войцех Сегени. — Подляшские белорусы могли бы воскликнуть, как чёрные американцы, когда те говорят про блюз: польское большинство любит восточную нотку, но не любит людей, которые её создали».
Авторы с горечью констатируют, что процесс стирания сознания сопровождается практикой самостирания, когда местные жители выбирают безопасную, но невыразительную «тутэйшасць». Сегени горько замечают: какими бы патриотами Польши ни выставляли себя православные жители региона, «с семейного польского фото этих православных кузенов всё равно вырежут».
«Там нет места для Иванюков, Дмитруков и Парфенюков. На коллективном портрете, даже если фоном служит деревянный подляшский дом, а костюмами — рубашки с белорусским народным орнаментом, места хватит только для Мадеев, Воляков и ксёндза-благодетеля».
Авторы называют фильм «Подляшье» ориенталистской халтурой.
«Это регион, который манит экзотикой деревенских домов, но одновременно смешит своей отсталостью. Забавное и ласковое Подляшье, населённое фигурами благородных дикарей, стало удобной декорацией для проекции кресовой мифологии», — доказывают Сегени и призывают местных жителей задуматься.
«Не способствует ли этому искусство мимикрии, постоянная недоговорённость, запутанность в дискуссиях об идентичности, которые всё чаще ведут к регрессу — отходу от национального самосознания с его политическими последствиями к предмодерным идентификациям, где остаётся «мы тутошние» и «наш язык»?
Это неумение или, может, неготовность говорить о самих себе в категориях нации или хотя бы этнической группы не позволяет выстроить позицию уверенных хозяев, которые могли бы без комплексов говорить о себе и своём куске земли со своими польскими (и католическими) согражданами. Вместо того, чтобы вести их на болота», — заключают Сегени.
Комментарии
Хутчэй беларусаў Падляшша абурэнне выклікала б параўнанне іх да неграў.