Бывшая политзаключенная: Губоповец спросил у меня: «А почему Академия управления такая мятежная?»

Наталья с разницей в 100 лет повторила историю своей бабушки, что провела два года в Суздальской тюрьме для политзаключенных и была выслана в Казахстан.

Вначале за «оскорбление» председателя КГБ Тертеля (экспертиза узрела в комментарии «негативную оценку») Малец получила домашнюю химию, а затем и новое уголовное дело — за 125 денежных переводов 114 белорусам-«экстремистам».

Наталья писала в тюрьмы и перечисляла деньги незнакомым белорусам еще до своего первого суда.

— Первое, о чем меня спросили в ГУБОПиКе: «А если вы будете сидеть — думаете, вам кто-то напишет?»

Они смотрели на количество открыток, конверты, на чеки о переводе денег, изумляясь: «Гляди, что творит!»

Увидев у меня опущенные жалюзи, выдали: «Вы специально жалюзи опустили, чтобы КГБ не видело, как письма пишете?» А у меня попросту не было занавесок.

И все следили, искали: откуда я беру деньги на переводы? Не могли поверить, что отправляю свои.

Я не скрывала, откуда взяла деньги: мы продали родительскую дачу, я получала пенсию, дети помогали. Да и не такие большие суммы я высылала, тысячи полторы в итоге вышло.

Для меня важно было писать письма даже незнакомым. Представляете, что такое 50‑летний юбилей? А невиновный человек встречает его за решеткой. Отправляла телеграммы, переводила деньги, чтобы хоть немного поддержать.

Больше всего меня убил уровень насилия со стороны силовиков. Началась фрустрация: откуда взялась вся эта чернота?

До последнего думала, что наши так не могут. Верила слухам, что это кадыровцев пригласили с нами расправляться. Тысячи оправданий находила, настолько не верила, что это белорусы.

Извините, может, покажусь сейчас циничной, но теперь о белорусах в целом, как о доброй и толерантной нации, даже рта не могу открыть. Потому что били, убивали, судили. И это тоже белорусы.

Словно на сцене раздвинули кулисы, и все вдруг увидели, в каком ужасе и кошмаре живем.

До 2020‑го Наталья 14 лет работала в Академии управления при президенте.

— Во время второй беседы губоповец, руководитель группы, окончивший Академию МВД и нашу Академию управления, спросил у меня: «Наталья Альбертовна, а почему Академия управления такая мятежная?»

Ответила, что там праву учат, а в вашей академии милиции заставляют подчиняться приказу вышестоящего начальства.

В нашей Академии преподавательский состав на юридических кафедрах был сильный. Учили рассуждать и аргументировать свою позицию.

Знаете, в чем ужас 2020-го? Он поделил людей на тех, кто прошел тюрьмы и выехал из страны, убегая от репрессий. И тех, кто ушел в самые жестокие судьи и прокуроры — есть и такие наши выпускники. Не могу найти этому объяснения. Ведь ребята критически мыслившие, грамотные, умные.

Но что такое ум? Ум — категория нравственная. Есть интеллект, это одно. Но интеллект без нравственных нюансов интеллектом и останется. Умом не станет никогда.

До Академии управления я поработала в университете физкультуры, там было намного жестче в плане идеологической накачки. Это избирательный участок №1, где Лукашенко голосует.

К тому же спортсмены по своей организации ближе к армейцам. Выполнять команды тренера, терпеть унижения. Помню, как на одну юную борчиху кричал тренер: «Ты корова! Не так делаешь!» В Академии управления такого не было. И ни при одном ректоре не копировали стиль общения Лукашенко.

10 августа я пришла к первому проректору, отказавшись выводить преподавателей на митинги в поддержку Лукашенко. Ко мне подошли несколько наших преподавателей, юристов, поблагодарив: «Спасибо за гражданскую позицию!»

Меня уволили, за месяц до окончания контракта. Характеристику дали хорошую, но в конце (а уже было мое первое уголовное дело) написали: «…не поддерживала действия силовых структур в 2020 году».

В тюрьме, уже отбывая срок, я сказала себе: «Наташа, ты здесь не за то, что писала письма и поддерживала людей. И не за то, что деньги им отправляла. А за то, что смалодушничала. Когда надо было говорить, трусила, делала вид, что многие вещи тебя не касаются».

В 57 лет, в 2017-м, я стала лучшей актрисой Национальной художественной лиги КВН. Ребята пригласили меня в команду «Ау», два года с ними выступала. И такие смелые делали постановки! Я даже нервничала, когда они определили мне роль критика чиновничества.

По поводу Академии управления в обществе существуют нехорошие штампы. Но на самом деле там было столько правды!

В мою бытность убирали заведующих кафедр, преподавателей, которые во время лекций говорили что-то «не то». После 16 августа 2020‑го самые первые, кто написал открытое письмо в адрес Лукашенко (больше 600 подписей) — были выпускники Академии управления разных лет. Смысл письма был следующий: нас этому в Академии не учили.

Вы даже не представляете, сколько ее студентов сейчас в Польше и Литве!

Наталью освободили и выбросили из страны в группе политзаключенных в декабре 2025-го. Но и сегодня она не может отойти от белорусской повестки..

— Слежу кто, что и как проанализировал. Что пишут в новостях, и о чем говорят белорусы. У меня абсолютное ощущение весны-лета 2020-го. Я вся в новостях и жду, когда же сообщат: «Все. Этот ужас, наконец, закончился».

Я хочу жить в Беларуси, даже понимая, что там начнется, когда свершится по-нашему. А то, что будет по-нашему, — я не сомневаюсь.

Павялічыць

Но вначале будет в тысячу раз хуже. В каком состоянии останется нам сегодняшняя Беларусь? В экономическом плане будет по нулям. И задерживать зарплаты-пенсии будут, непременно начнутся стенания: «вот при Лукашенко было лучше».

Когда вскроется это все, мы придем в ужас — что стало с Беларусью. И никогда уже не станут друзьями люди, которых мы потеряли из-за разницы во взглядах.

Я многих потеряла, но эта пустота заполнилась новыми классными людьми. С кем-то я сидела в сизо, с кем-то была в колонии, с кем-то — на этапе. А с кем-то ехали в автобусе, когда нас выбрасывали из страны.

Когда все закончится, мне бы очень не хотелось самосудов. Пусть те, кто виноват, ответят за все в правовом поле. Не жечь и не рушить, не выискивать и не линчевать силовиков. Хочу, чтобы эти люди пошли под суд, по их же законам.

Когда я ушла с работы, 7 декабря 2020-го, сутками сидела в новостях, почти не спала. Поняла, что жизнь летит в тартарары, взяла красивую тетрадку и составила план. Первым пунктом было ложиться в 22 и вставать в 6 утра. И вселенная такая: «Хочешь — получи!» Почти три года в неволе я так и существовала (смеется).

Второй пункт плана — привести организм в порядок: «научиться есть по утрам кашу». «Жри, скотина!» — сказала мне вселенная и уж каши-то я наелась!

Третий пункт — когда начиталась про задержания, избиения и как людей пачками запихивают в стакан — пожелала: «Хочу посмотреть, как устроен автозак изнутри». И увидела это раз 15.

Четвертый пункт выполнила в Польше — попутешествовать. Ну и сейчас исполняю пятый, учу польский. И да — к моей вселенной у меня никаких претензий, все исполнила (смеется).

Но раз она меня так хорошо слышит, я завела новую красивую тетрадку и уже более детально пишу пожелания. Они, конечно, уже не такие вегетарианские, в двух пунктах даже присутствует слово некролог.

Колония — это испытание не для всех: кто-то ломается, кто-то крепнет. Самая солидарная категория — это политические. Хотя, не скрою, были разочарования. Поэтому не со всеми хочется продолжать общение.

Машу Колесникову буду поддерживать всегда, что бы и как про нее ни говорили. Потому что я видела ее там. И та картинка — настоящая она.

Вижу Машу, которая под руку ведет пожилую женщину, у которой отказывают ноги. Та сидела за убийство, но Маша ведет ее под руку, потому что женщине очень тяжело идти.

Вижу, как возвращаются из магазина, у всех покупки, а Маша идет с пустым сложенным пакетом, потому что у нее ни копейки на счету. Или как все готовятся к новому году, лепят вафельные торты, а Машу поставили дежурить на калитку.

Она всегда была с улыбкой! Вела себя очень достойно. Я еще крикнула ей через калитку, что категорически запрещено: «С новым годом!»

Та картинка и та Маша — для меня настоящие. Люди для меня остались такими, какими были там.

Каждый выбирал как себя вести: кто-то отказывался сотрудничать, а кто-то соглашался. Но это единицы. В основном там были девочки, которыми я горжусь. Настачка Лойко — моя любимая, дорогая — просто героиня!

Душа болит за тех, кто остался. Люда Чекина — какая умница! Многие девочки в тяжелейшем физическом и моральном состоянии. Вспоминаю постоянно Иру Мельхер, Любу Резанович, Жанну Аврамчик. Они должны были выйти в первых рядах. Ирочка Злобина — такая девочка хорошая! Юргилевич Юлия, умная и смелая, пострадала из-за своей профессиональной деятельности.

Есть матери, что сидят в заложниках из-за своих детей. Ира Токарчук, маленькая, худенькая, все время с улыбкой. Мы с ней с одного года. Францкевич Таня старше меня, мама Александра (активист анархистского движения — Ред.). Девочки-заложники за своих детей, состояние здоровья у многих просто критическое.

В колонии сделали все, чтобы отбить у людей желание включать телевизор. Даже не политические менялись в лице и выражались матерно, если в кадре появлялись Марзалюк, Гигин, Тур. Притом, что до тюрьмы понятия не имели про пропагандистов.

У меня там не было ни минуты отчаяния. Самое страшное, от чего у многих опускаются руки, — мысли, что про нас не помнят, не говорят, про нас уже все забыли. Но я настаивала: «Нет! Ни на одну минуту не забыли! Помнят про каждого и знают, что мы есть».

Когда я вышла, убедилась, как мало знала про эту поддержку. Оказывается, у меня была своя крестная, Ксения, которая живет в Польше. На тиктоке постоянно про меня говорила, писала. Она привезла громадную коробку с подарками, которые собирала все мое время в колонии.

Человек все эти годы помнил про меня. Крепил бумажки с надписями к каждому презенту, где и почему тот куплен.

Не знала я и что у меня есть свой личный котик, которого нарисовала художница Оля Якубовская.

Среда силовиков неоднородная. Один, узнав меня получше, сказал: «Мне при вас стыдно ругаться матом».

А молодой сотрудник МВД однажды выдал: «Я даже не представлял, сколько в милиции бл…ства!» На что я ответила: «Я даже не представляла, сколько его в стране».

Однажды сотрудник сизо во время визита офицера КГБ к одной из арестованных: «Выводите! За ней НКВД приехало!» Как оценка ситуации, отправляющая к 30‑м годам. Такое ерничанье, что ничего-то у нас не поменялось.

Не раз втихаря работники СИЗО спрашивали про срок, шепотом утешали: «Ну ничего, скоро пройдет!»

Когда нас выкинули из страны, я ощутила огромную поддержку. Нас обнимали, объясняли все про новую жизнь в новой стране, деньгами помогли. И хоть я сейчас физически нахожусь во Вроцлаве в снятом жилье одна — у меня нет ощущения одиночества. Вообще.

Когда я сравниваю себя с девочками, что остались в колонии, — я вообще счастливый человек. У меня дети в безопасности, а в колонии есть девочки, у которых ребенок-инвалид. Вы представляете состояние такой женщины, Нади Лаптенок? И она не единственная.

Слова Иры Мельхер звучат во мне до сих пор: «Я здесь умру от тоски». Представляете — не от страха, не от боли, не от болезни. От тоски.

Ире будет, если не ошибаюсь, 69. Дома остался муж-инвалид, который не может спуститься со второго этажа.

Поэтому мне сейчас хорошо здесь, а им сейчас плохо ТАМ.

И то, что я прошла там, это такой лайт по сравнению с тем, что прошли Маша Колесникова, Вика Кульша, Ира Мельхер, все время к ней возвращаюсь.

Поэтому у меня нет сегодня никаких трудностей, пусть и в вынужденной эмиграции. И пресловутых эмоциональных качелей эмигранта у меня тоже нет.

Никаких сожалений про сделанное в 2020-м. Лично для меня это было единственно верное решение, другого и быть не могло.

У меня перед глазами матери, которые в ужасе слышали приговоры своим невиновным детям — по 15‑20 лет. Как такое пережить?

— Почему, когда вы узнали про первое дело, «домашнюю химию», потом про вторую уголовку, не уехали из Беларуси, как многие?

— Этот же вопрос задал мне сотрудник СИЗО. Я ответила: «А почему я должна бежать, а не вы?»

Я здесь родилась, здесь могилы родителей, бабушки и дедушки. И уже, слова Богу, прожила на родной земле больше 60 лет. Говорю: это для вас здесь ничего святого — так можно собираться и бежать. Это была моя принципиальная позиция — не уезжать из Беларуси.

— Но в итоге вы все равно сейчас в Польше. Не уехали, но вас выкинули из страны…

— Вот! А это важно — это другой глагол.

Я не уехала, меня вышвырнули. И это преступление со стороны государства. Приостановить нам пенсии — почему? На каком основании?

Я могу возмущаться, злиться, но уже ничему не удивляюсь. А чему — если хунта у власти? Милицейская хунта, даже не военная.

Вспоминаю свою бабушку и ее срок в Суздальской тюрьме. Она была активисткой молодежного крыла какой-то партии в Полтаве. Мне присудили 3,5, а ей два года. И выслали в Казахстан. В 1926-м, 100 лет прошло.

Считаю, что портал должен на ком-то закрыться. Хорошо бы на мне.

Хочется, несмотря на возраст, пожить еще в Беларуси. И поскольку из моей первой тетрадки все сбылось, пусть и не идеально, то верю, что исполнятся наши общие желания и из нового блокнотика.

— Только теперь сформулируйте детальнее (смеемся).

— Ой, я уже даже фамилии пишу, очень тщательно подхожу к вопросу! Например: быть свидетелем на суде у своей судьи. И вписываю ее ФИО.

Так что с учетом прожитого опыта, теперь делаю все как надо. И верю, что все обязательно и очень скоро исполнится!

• 14
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 10