Правильно ли поступил Садовский, когда отказался от руководства комиссией Верховного Совета в пользу должности посла Беларуси в Германии? Об этом, по случаю смерти нашего великого соотечественника, Депутата Независимости, размышляет Сергей Наумчик.
Пётр Садовский был среди тех, кто пришёл в политику для реализации своих идей. У Садовского ими были белорусский язык и Независимость.
Первый раз увидел его на журфаке, в начале 80-х. Он читал курс белорусского языка и имел репутацию придирчивого преподавателя. С правилами (во всех без исключения языках) я стабильно не дружил и боялся, что наша группа попадёт к нему; к счастью, Господь пощадил.
Потом смотрел выступления по телевидению (кажется, в передаче «Роднае слова»), а позже прочитал его фамилию под письмом представителей интеллигенции Горбачёву о катастрофическом состоянии белорусского языка. Это было уже в 1986‑м — примечательно, что спустя много лет в разговоре Горбачёв вспомнил это самое обращение, настолько сильное впечатление оно произвело на тогдашнего генсека.
А в конце 1989 года Садовский вошёл в состав рабочей группы при Верховном Совете XI созыва, которая готовила проект Закона о языках. Это уже была не научная, не просветительская, а законодательная работа, хотя ещё и не в депутатском статусе.
Закон о языках был принят 26 января 1990-го, а менее чем через два месяца член БНФ Пётр Садовский был избран в ВС-12.
От других коллег по Овальному залу он отличался энергичностью, возможно, даже импульсивностью в своих выступлениях, которая, однако, не противоречила логике, а придавала ей выразительную, запоминающуюся окраску.
Это один из парадоксов Садовского — ведь с таким живым, взрывным стилем парламентского поведения он станет руководителем комиссии, сферы ответственности которой — международная политика и дипломатия — подчинены строгому, до мелочей определённому регламенту.
Весной 90-го, в первые дни первой сессии, мы выдвинули от БНФ и Демклуба кандидатов практически во все комиссии. ЦК КПБ имел свой список — как правило, это были партийные руководители высокого ранга.
Комиссия по международным делам и внешнеэкономическим связям имела определённую противоречивость уже во всём своём названии. Ведь никакой сколько-нибудь самостоятельной, независимой от Москвы международной политики БССР не проводила — при том, что, в отличие от РСФСР, была членом ООН.
Говорили, что за все десятилетия этого членства только однажды, в 1960-е, на сессии Генассамблеи ООН представитель Беларуси проголосовал против вынесенной Москвой (да кем — самим Громыко!) резолюции. Сенсация, однако, была недолгой — минский дипломат просто заснул, утомлённый перелётом и разницей во времени, а когда проснулся, не сориентировался и проголосовал ошибочно. Членство в Международной комиссии парламентское большинство воспринимало как своеобразную синекуру, гарантированное участие в заграничных командировках, которые тогда были доступны немногим.
Кажется, это во время обсуждения кандидатур кто-то из ветеранов выразил упрёк, что в то время, когда люди работали в народном хозяйстве, на полях, фермах и заводах, филолог Садовский не нашёл ничего лучшего, как изучать иностранные языки! А возможно, это было сказано в адрес Леонида Борщевского, которого мы также выдвигали и который тоже игнорировал созидательный труд на объектах социалистического строительства в пользу лингвистики.
И всё же Пётр Садовский был избран, став, таким образом, единственным представителем БНФ в Президиуме Верховного Совета (куда руководители комиссий входили по должности). Даже в БССР, при существовании ЦК КПБ, это был важный орган — а в первые годы независимой Беларуси он играл роль коллективного президента.
И то, что Садовский оставался среди этих двух десятков, когда нас, рядовых депутатов, на время рассмотрения «закрытых» вопросов просили покинуть зал, что он имел доступ к секретным документам, что, в конце концов, воспринимался министрами и вице-премьерами как равный, если не выше — имело для Оппозиции БНФ огромное значение. Мы как минимум получали информацию, которую в ином случае бы не имели. А ещё — Пётр высказывал нашу позицию на самом что ни есть верху.
Особенно бесценным это оказалось в августе 91‑го — сначала когда мы требовали от Николая Дементея осудить проимперский путч (т. н. ГКЧП), а потом — созвать чрезвычайную сессию Верховного Совета, чтобы объявить Независимость.
Это, так сказать, экстремальные ситуации, но была ещё и рутинная работа над законопроектами, совершенно невидимая широкой публике — когда перебираются варианты формулировок, взвешивается, принимается или отклоняется каждое слово…
Пётр Садовский на посту руководителя комиссии как никто способствовал созданию законодательного фундамента международной политики Беларуси, политики именно суверенного государства. С каким возмущением оглашал он документы дипломатических переписок МИД, где, по его мнению, ведомство жертвовало самостоятельностью ради интересов московского внешнеполитического ведомства (а часто — и другого, куда более влиятельного московского ведомства)!
И вот тут я подхожу к повороту в политической биографии Садовского, который зафиксировал его в национальной истории как первого посла в Германии.
Формально это было понижение — ведь как председатель комиссии Садовский был выше министра, поскольку парламентская комиссия выполняла контрольные функции над ведомством. А вместе с тем — посол есть посол, к тому же это пожизненный дипломатический ранг (правда, случай с Латушко и Цепкало покажет, что не всегда пожизненный).
То, что Садовский принял предложение Кебича и Кравченко, в парламентской оппозиции воспринималось неоднозначно. Все понимали, что лучшей кандидатуры на эту должность, чем германист Садовский, с его идеальным знанием немецкого языка (и даже его диалектов), с уже существенным политическим, парламентским и дипломатическим опытом — не найти. Но одновременно мы теряли единственного представителя БНФ в Президиуме ВС — и теряли в то время, когда противостояние с прокебичевским большинством определяло выбор: в сторону Европы, к западной цивилизации — или под Москву.
Но я хорошо понимал Садовского, и вот почему.
Могу сказать точно: профессиональная (так называемая «освобождённая») работа во главе Комиссий Верховного Совета во времена правления Шушкевича приносила такое ощущение, которое, наверное, оставляет битьё в ватную стену. Она всё меньше давала результат, зато для человека деятельного становилась всё более психологически невыносимой.
Комиссии Верховного Совета теряли свои контрольные функции — правительство Кебича всё чаще ставило их (как и весь Верховный Совет) ни во что. Никакие предложения не проходили, если они не получали разрешение в аппарате Совмина. По собственному опыту как секретаря Комиссии ВС по гласности, СМИ и правам человека могу сказать, что все попытки апеллировать к председателю ВС Шушкевичу заканчивались ничем — Станислав Станиславович с какой-то издевательской иронией ронял: «А почему Вы ко мне обращаетесь? Вы убедите в правоте своего предложения Верховный Совет!», при том что прекрасно знал, кто составляет в нём большинство. Хотя часто вопрос можно было решить одним телефонным звонком Шушкевича Кебичу. Часто, выходя из «машеровского» кабинета на пятом этаже, который занимал председатель ВС, мне хотелось так хлопнуть дверью, чтобы обсыпалась штукатурка. Но штукатурка там держалась, кажется, ещё со времён Пономаренко.
Статус Садовского был значительно выше моего, но, полагаю, модель отношений отличалась не сильно. Приблизительно в то время, когда Садовский ушёл с поста председателя Комиссии, Верховный Совет отверг предложение БНФ провести референдум о досрочных парламентских выборах, за которое было собрано более 440 тысяч подписей. Поскольку было нарушено право граждан на выбор власти, я решил покинуть пост секретаря парламентской комиссии. Были непростые, тяжёлые разговоры с Позняком — он приводил аргументы против отставки с поста, который хоть минимальное влияние, но имел. Но я не смог переступить через себя. Возможно, зря.
Я не спрашивал и уже никогда не спрошу у Петра, был ли у него разговор с Позняком на тему своего ухода, не помню, чтобы расспрашивал и Позняка. Думаю, что такой разговор был. Но вопреки устойчивому мнению о стиле управления лидера БНФ, Позняк никогда никому не приказывал. Стремился убедить, но если это не удавалось — не давил. Да и не мог приказывать, если бы даже и хотел — мы же избирались не по партийным спискам, а по округам (меня, например, выдвигали витебские заводы, БНФ к этому отношения не имел), и легендарная теперь «фракционная дисциплина» в Оппозиции БНФ основывалась исключительно и только на нашем осознании личной ответственности.
Понимаю, что для абсолютного большинства читателей это малоинтересно, но если кому-то важно понять психологические мотивы того решения Петра Садовского, они, мне кажется, в том числе и в этом.
Его выбор можно считать мотивированным не столько политически, сколько индивидуально — но он остался в этом выборе самим собой.
Оставив работу в Комиссии, Садовский взялся за конкретное дело — создание практически с нуля белорусского посольства в Германии. Он и людей искал, и здание «выбивал», и налаживал контакты с немецкими политиками. Обо всём этом он пишет в книге «Мой Шыбалет», которую можно было бы назвать памятником белорусской мемуаристики, если бы она не вызывала столько живых эмоций.
… В 1994-м, когда послов собрали на представление новоизбранному президенту, Садовский счёл невозможным становиться (в буквальном смысле) в очередь тех, кто поздравлял Лукашенко и выражал ему готовность подчиняться. Он уволился с дипломатической службы.
А утром 11 апреля 1995‑го присоединился к голодовке депутатов Оппозиции БНФ против предложенного Лукашенко референдума о замене бело-красно-белого флага и «Пагоні» советскими символами, лишении белорусского языка статуса единственного государственного, экономической интеграции с Россией и праве президента распускать парламент.
Это был не столько выбор (его Садовский сделал десятилетиями раньше), сколько органичное, естественное продолжение его судьбы.
… И всё же сегодня мне вспоминается не ночь, когда депутаты-голодающие были избиты и выкинуты из Овального зала. Вспоминается вечер 25 августа 1991‑го — добившись успеха при голосовании за Независимость, спустя некоторое время мы вышли на Площадь, на которой все дни сессии под бело-красно-белыми флагами стояли люди. Сценой был, кажется, грузовой автомобиль, и колонки звукоусиливающей аппаратуры разносили по площади пение Садовского во всю мощь его голоса — «А ў бары-бары, тры дарожанькі…»
Минуты, когда, как однажды сформулировал Пётр, «мы были исторически счастливы».
Комментарии