Иосиф Опанский долго рассматривал небольшую фотографию, изъятую во время обыска в квартире слуцкого активиста. Несколько раз перевернул ее. На обороте — короткая дарственная надпись, датированная 1923 годом. Подпись под ней — Якуб Колас, рассказывает проект «Карона Вітаўта».
Опанскому было всего двадцать семь. Но за его плечами уже стремительная чекистская карьера в Советской Беларуси. В 1920 году он, заместитель начальника Особого отдела 16‑й армии, подавляет Слуцкое вооружённое восстание, которое защищало независимость Беларуси. Ещё раньше чекисты сфабриковали дело и расстреляли белорусского деятеля Фабиана Шантыра, комиссара по национальным делам первого советского правительства Беларуси.
На дворе 22 октября 1925 года. Фотокарточка, подаренная на память о совместной работе на белорусоведческих учительских курсах в Слуцке, в руках и голове одного из руководителей ГПУ превращалась в начало большой политической кампании. Опанский давно искал подходящий повод ударить по пробелорусским коммунистам и белорусской интеллигенции, которая продвигала политику белорусизации.
Первое имя, первая жертва кампании, было на обороте снимка. Якуб Колас.
На Коласа Опанский охотился уже не один год. Ещё 28 декабря 1924 года, вводя в курс дела одного из вновь прибывших в Минск из Москвы большевиков, он характеризовал Коласа, Янку Купалу, Язэпа Лёсика и Змитрока Бядулю как «интеллигент-шовинистов», людей, которые «вносят в литературу настроения, неблагосклонные революции, а временами контрреволюционные тенденции». По словам Опанского, «Колас и Лёсик наиболее твёрдо отстаивают старые взгляды на белорусскость».
Ужасный, но ещё не такой безжалостный советский «новояз». Для верного чекиста биографии поэта было достаточно. Якуб Колас за белорусское дело отсидел три года ещё в Российской империи. Писал для «Нашай Нівы». Его дядей был Язэп Лёсик — один из инициаторов провозглашения независимой Белорусской Народной Республики. Колас работал в Инбелкульте — одном из главных, по мнению ГПУ, «гнёзд белорусского национализма». А летом 1924 года в минской квартире писателя неоднократно останавливался бывший ученик Ничипор Мятельский, теперь арестованный за распространение белорусских прокламаций на Случчине.
24 октября 1925 года Иосиф Опанский подписывает ордер на обыск у Якуба Коласа на улице Сторожовской в Минске, дом 1, квартира 3. Мешками выносят рукописи, заметки, корреспонденцию, литературу.
Судьба сложилась так, что ГПУ подступилось к Коласу в один из самых плодотворных периодов его жизни. В 1925 году в журнале «Полымя» вышла новая редакция «Сымона-музыкі» — одной из культовых поэм белорусской литературы. Колас много рассуждает о духовном возрождении народа и будущем нации. В то же время он работает над полесским циклом, который позднее составит основу трилогии «На ростанях» публикует пьесу «Забастоўшчыкі» и завершает повесть «На прасторах жыцця». Якуб Колас был не просто известным — он был в это время чрезвычайно популярным писателем молодой белорусской нации, разбросанной политическими решениями по разным уголкам Европы и мира.
На следующий день после обыска поэта вызвали на допрос в ГПУ. «Мы знаем всё, теперь ваша судьба зависит от того, что вы нам скажете», — в Минске действует подпольная организация, намекают ему, которая планирует оторвать Беларусь от СССР, и этой организацией руководите вы — Колас.
Поэт отвечал Опанскому и начальнику секретного отдела ГПУ Рамизову очень осторожно.
Колас всё время подчёркивал, что не занимается политикой, при советской власти никогда не участвовал и не участвует ни в каких политических организациях. В протоколе допроса Якуб Колас отметил, что интересуется только жизнью, реальным положением белорусских трудящихся, так как это необходимо ему для работы над новыми литературными произведениями. Колас хорошо понимал, перед кем сидит.
— По делу предъявленных мне следственных материалов и других документов, которые указывают на то, что я стою во главе Минской антисоветской организации, могу сказать, что членом никаких политических организаций при Советской власти я не был и не являюсь. Я этим абсолютно не интересуюсь… Я теперь интересуюсь новым строем, чтобы использовать в литературе. По этой причине веду широкую переписку и получаю материалы.
Но Опанского не особенно интересовали объяснения поэта, он уже выстроил свою схему действий. После обыска и допроса Коласа его чекисты создают новый доклад — «Доклад о белорусско-эсеровском шовинистическом движении».
Его целью было не только обосновать преследование отдельных белорусских деятелей. Опанский стремился убедить руководство коммунистов, что в Беларуси существует организованное «национал-шовинистическое» движение. И нужен решительный удар, и нанести его нужно по всей политике белорусизации и сотрудничеству советской власти со старой белорусской интеллигенцией.
Однако Москва уже имела на Якуба Коласа другие планы. Советской власти в тот момент было выгоднее не преследовать самого известного белорусского писателя, а сделать его символом своей национальной политики.
Политика белорусизации ещё продолжалась. По периметру Советской Беларуси проблемы коммунистам создавала активная политическая белорусская эмиграция. И Москва стремилась продемонстрировать, что именно советский Минск, а не Вильнюс, не Западная Беларусь, является настоящим центром белорусской государственной и культурной жизни. Ещё действовала политическая амнистия участникам антибольшевистских белорусских выступлений, объявленная в 1923 году, советская власть активно завлекала в СССР вынужденных политических белорусских эмигрантов.
Советской Беларуси нужны были авторитетные имена — известные творцы, которым отводилась роль быть доказательствами якобы свободного национального развития в СССР.
И в октябре 1926 года Якубу Коласу, которого вот только что облепили ярлыками, присваивают звание народного поэта Беларуси. Народный поэт был нужен советскому государству значительно больше, чем ещё один обвиняемый в «национализме».
Коласу назначают пожизненную пенсию, делают вице-президентом Академии наук Беларуси, депутатом парламента БССР, вводят в руководящие органы писательских союзов, а в 1935 году позволяют выступить от Беларуси на Всемирном конгрессе защиты культуры в Париже.
Но, когда политическая необходимость демонстрировать успехи белорусизации исчезла, вернулись и прежние подозрения. В 1930‑е годы Якуба Коласа уже открыто обвинили в «нацдемовщине», пропаганде идеи бесклассовости белорусской нации, идеализации хуторов и кулачества, преувеличении роли и значения национальной интеллигенции.
В 1930 году Коласа попытаются связать со сфабрикованным делом «Союз освобождения Беларуси», петлю власти ослабят только после того, как станет очевидным, что даже «чекистские» доказательства выглядят смешно. Но репрессии затронули близких Якуба Коласа.
В феврале 1938 года сотрудники НКВД организуют очередной обыск у Коласа — на этот раз ищут оружие. В том же году главный коммунист Советской Беларуси Пантелеймон Пономаренко докладывает Сталину, что в отношении Якуба Коласа имеется «31 показание», он «безусловно подлежит аресту и суду как враг народа». И НКВД уже давно «запросил из центра санкцию на арест Купалы и Коласа, но санкция пока не дана».
И её не будет. Большевики решили оставить Коласа живым и на свободе. А он время от времени будет им напоминать о «безвинно репрессированных», о «улучшении положения белорусского языка» об обязанности министерств «вести работу по-белорусски».
Колас всю свою жизнь прожил фактически между государственным признанием и постоянной угрозой репрессий.
Сейчас читают
Татьяна Замировская первый раз за 11 лет вернулась из США в Европу. Многие манеры, привычки и даже птицы, которых мы не замечаем, вызвали у нее бурю воспоминаний33
Комментарии