Судьи, которые плакали, судьи, которые получали удовольствие, и судьи, которые унижались перед милицией
«Когда женщины в белом вышли на улицы, я видела, как женщины-судьи плакали. Они еще не были настолько замазаны: не ездили на Окрестина наказывать задержанных», — рассказывает в интервью «Нашай Ніве» адвокат Елена Шинкаревич.
Елена Шинкаревич. Фото здесь и далее: «Наша Ніва»
Книга «Адвакацкія гісторыі. Хроніка прававога дэфолту ў Беларусі» — это 39 рассказов о судах, следствии, адвокатах и людях, которых они пытались защитить. Ее составитель Елена Шинкаревич говорит открыто и много улыбается. Иногда даже тогда, когда история совсем не смешная. Возможно, это и есть тот профессиональный юмор, которым адвокаты спасались, когда закон перестал спасать их клиентов.
До 2020 года Елена работала преимущественно с бизнесом. После выборов около 90% ее практики уже составляли политические административные дела. В марте 2021‑го адвоката лишили лицензии якобы из-за «недостаточной квалификации». Еще через полтора года она была вынуждена покинуть Беларусь.
Мы поговорили о договоре с адвокатом, который превратился в доказательство вины, о милиционере-свидетеле, которого между двумя заседаниями заменили другим человеком якобы «так и было», и о судьях, которые в августе 2020‑го плакали, а потом наказывали протестующих от имени государства. А еще — о маленьких победах и о том, зачем человеку защитник, если суд уже не является судом.
«Я сходила на один процесс — и вдруг стала экспертом»
«Наша Ніва»: Елена, до 2020 года вы преимущественно работали с бизнесом в Вилейском районе и не занимались политическими делами. Как в вашей практике появились избирательные комиссии, наблюдатели и задержанные участники протестов?
Елена Шинкаревич: Политикой я интересовалась всегда, еще в студенческие годы участвовала в некоторых протестах. Дома тоже была довольно оппозиционная атмосфера. В мае 2020 года уже чувствовалось, что ситуация созрела.
В определенном смысле меня вдохновил адвокат Сергей Зикрацкий. Он написал, что готов бесплатно помогать людям, которые выдвигаются в участковые избирательные комиссии. Лично мы тогда не были знакомы, поэтому я написала в общей группе Минской областной коллегии адвокатов: если здесь есть Сергей, добавьте и меня, я тоже готова помогать.
Мне было неловко: людей много, кто я такая? Но выяснилось, что я была первой, кто публично в группе предложил присоединиться к этому делу. Руководство сразу спросило: «Зачем ты это так демонстративно делаешь?» Я ответила: если бы хотела демонстрации, написала бы в соцсетях или пошла к журналистам. А это профессиональная адвокатская группа.
Сначала мы обжаловали решения о формировании избирательных комиссий. Эти дела были фактически безнадежными, но я познакомилась со множеством интересных и инициативных людей. Помню, как в суде Фрунзенского района не хотели принимать жалобу: ее подписал один из выдвиженцев, а суд требовал подписи всех. Собрать их было почти невозможно. Судья пригласил меня в кабинет, выслушал аргументы и согласился принять документы. Я была невероятно удивлена и подумала, что победила. Через месяц жалобу все равно вернули.
Так часто проходил весь следующий год: казалось, что ты разбил стеклянную стену, но тебя снова отбрасывало назад.
Еще до 9 августа задержали наблюдателя, которого я защищала. Потом его задерживали уже во время протестов, и в итоге вся его семья стала моими клиентами. С клиентами того времени образовалась особая связь — со многими мы до сих пор поддерживаем контакт.
Первое политическое административное дело стало для меня шоком. А потом начались массовые задержания, и уже другие адвокаты звонили мне за советом. Я сходила на один такой процесс — и вдруг стала экспертом. На самом деле милиция не проявляла особой изобретательности: нарушения, протоколы и поведение везде были примерно одинаковыми.
С августа около 90% моих дел были политическими административными процессами. От уголовных я сначала держалась подальше, поскольку у меня не было такого опыта. Но после Нового года найти адвоката на уголовное дело становилось все труднее. Я уже думала взять одно вместе с более опытным коллегой. И тут получила сообщение о внеочередной аттестации. Стало понятно, что меня выгоняют из профессии.
«НН»: Вы раньше говорили, что еще до выборов адвокаты обсуждали: «Мы рискуем лицензиями. Готовы ли мы?» Адвокатура была готова к тому, что произошло?
ЕШ: Интересно, что еще до выборов внутри профессии начало зарождаться чувство собственного достоинства. Раньше конференции и выборы в органах коллегии выглядели скорее формальностью. А в начале 2020 года адвокаты уже выходили к микрофону, критиковали руководство, предлагали изменения, возмущались тем, что государственные органы игнорируют адвокатские запросы.
Во время ковида [председатель Белорусской республиканской коллегии адвокатов] Виктор Чайчиц предложил строить «Дворец адвокатуры»: мол, такое здание добавит профессии уважения. И тут адвокаты довольно дружно ответили: может, прежде чем строить дворец, стоит добиться того, чтобы у нас были нормальные права и мы могли выполнять свою работу? Дворец и уважение — все же разные вещи.
Это было похоже на то, что происходило во всем белорусском обществе: люди начинали чувствовать себя не винтиками, а сообществом, способным чего-то требовать.
«НН»: Если бы вы знали, чем все закончится, все равно написали бы то сообщение Зикрацкому?
ЕШ: Да. Я обычно хорошо осознаю последствия своих решений. Еще в июле 2020‑го мы сидели во дворе с братом и его женой. Тогда проходили первые разрешенные митинги в поддержку Светланы Тихановской. Я сказала им: «Вы же понимаете: либо мы победим, либо нас закатают в асфальт и нам придется уехать».
Не то чтобы я хотела уезжать. Просто бывают ситуации, когда у человека с определенными ценностями не остается выбора. Возможно, в мае он у меня еще был, но после августовского насилия — уже нет. Когда право и закон составляют смысл твоей профессии, ты не можешь закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит.
«НН»: Как менялись настроения среди адвокатов после августа?
ЕШ: Сначала насилие потрясло почти всех. Многие смело брали дела, помогали бесплатно, вместе обсуждали, как реагировать.
12 августа мы небольшой группой пошли к Чайчицу. Перед выборами он призывал адвокатов помогать милиции, а в тот момент медики, психологи и волонтеры уже предлагали помощь жертвам милицейского насилия. Мы сказали: адвокатура должна быть первой, кто встанет на сторону людей.
Мы потребовали публичного заявления и предупредили: если его не будет, попробуем созвать конференцию адвокатов. Тогда власть еще сама не понимала, насколько прочно стоит на ногах, поэтому нас услышали. Чайчиц опубликовал обращение и даже заявил, что лично готов заняться случаями сексуального насилия. Правда, перед этим доказывал нам, что никаких пострадавших нет и все это слухи. Трудно представить, чтобы человек, который по всем каналам поддерживал власть, действительно вызывал доверие у жертвы силовиков. Но тогда руководство еще удавалось немного прижимать к стене.
Тогда было страшно всем, в том числе представителям власти. Какое-то время мы еще могли на них влиять. Но ближе к 2021 году система поняла, что ей уже ничего не угрожает, — и зачистка адвокатуры пошла полным ходом.
В нашей группе, как выяснилось позднее, был человек, который передавал информацию администрации коллегии, — Валериан Данилов. Он рассказал нам историю о председателе адвокатской организации в другой стране: тот приковал себя наручниками к дверям изолятора, требуя допустить адвокатов к избитым людям. Когда мы привели этот пример Чайчицу, Данилов сразу начал отказываться от собственных слов: мол, это совсем не значит, что нам нужно делать то же самое.
Постепенно страх становился сильнее. Адвокаты понимали: если ты тридцать лет занимался уголовным правом, другую работу можешь не найти. Некоторые становились осторожнее. Но в итоге вычищали даже тех, кто молчал и старался не высовываться.
Договор с адвокатом как доказательство намерения протестовать
«НН»: В книге вы рассказываете о деле Павла Манько. Он заранее заключил с вами договор на случай задержания, а суд счел это доказательством того, что он собирался участвовать в протесте. Почему вы выбрали именно эту историю?
ЕШ: Эта история получила большой резонанс и очень точно показала абсурдность системы. Мало того что судья сделала такой вывод, ей еще хватило ума записать его в постановлении.
Сам Павел опубликовал постановление. Но потом нам ставили в вину, будто это адвокаты поссорились с судьями. Спустя полгода Виктор Чайчиц говорил на собрании: мол, вы так опозорили судей, что они после этого не давали вам знакомиться с делами, вы сами поставили себя против суда.
Эта история больно ударила по всей адвокатуре. Даже республиканская коллегия тогда встала на нашу сторону, потому что было понятно: если договор с адвокатом — доказательство вины, ни о какой адвокатуре больше говорить невозможно.
«НН»: Что еще было абсурдного в этом деле?
ЕШ: Оно несколько раз возвращалось на доработку. Были несостыковки во времени. Когда во время очередного рассмотрения я спросила у милиционера, откуда он узнал, на какое время нужно изменить показания, тот искренне ответил: «Из материалов дела». Свидетель признал, что ознакомился с делом и после этого скорректировал показания. Судью это совершенно не смутило — постановление осталось в силе.
Но мы все же иногда побеждали. Мне удалось спасти нескольких человек от ареста. Если из условной сотни дел десять человек не получили суток — это уже было счастье.
Но очень больно, когда ты готовишься, изучаешь материалы, находишь тысячу нарушений, ведь это и есть твоя профессия, а в итоге ничто не имеет значения. Что бы ты ни сделал, решение уже определено заранее.
«НН»: В книге есть истории о сомнительных доказательствах и судьях, которые игнорировали очевидные противоречия. Что из этого вы видели сами?
ЕШ: В одном районном деле человек явно не участвовал в протесте. Он забирал из ремонта телефон, у него была квитанция, а потом он поехал к брату, который жил в центре. Там его и задержали.
На первое заседание пришел милиционер и давал показания, которые явно не соответствовали материалам. Апелляция отменила решение и вернула дело.
На новое рассмотрение в качестве того самого свидетеля пришел уже другой человек. Я говорю: «Высокий суд, я была и на первом заседании, и сейчас. Перед нами другой человек. Как это объяснить?» Мне отвечают: «А как вы можете доказать, что это другой человек?»
Было и другое дело. Я знакомилась с материалами и заметила, что в них нет протокола судебного заседания. Это безусловное основание для отмены решения. Я специально написала на обложке: с материалами ознакомлена, в деле столько-то страниц, протокол отсутствует.
Прихожу на апелляцию, а судья Черепанова на своих ослепительных шпильках говорит: «Так вот же протокол!» Я напоминаю, что во время ознакомления его не было и именно поэтому я сделала запись. А она отвечает: «Вы специально так написали. Доказать обратное не можете». Она смотрела мне в глаза и понимала, что лжет.
В то время ввели запрет на фотографирование документов. Но я сфотографировала. Мы тогда придумывали разные методы и снимали дела на видео. Но признаться означало сообщить, что я нарушила запрет судьи на фотографирование. Это уже могло стать основанием для лишения лицензии.
«НН»: Какие нарушения наиболее точно указывали на правовой дефолт?
ЕШ: Прежде всего — одинаковые протоколы. За один день я могла защищать двух-трех человек и видела: текст скопирован, заменена только фамилия, иногда даже время задержания оставалось прежним. А у судьи за день было десять таких дел. Он не мог не замечать, что это конвейер и что перед ним лгут.
Второе — то, как судьи унижались перед милицией. Иногда адвокатам удавалось попасть в РУВД и услышать, как сотрудники говорят о суде: «Что скажем, то они и сделают». И действительно делали. Когда в пятый или десятый раз из РУВД приходил ответ, что камеры видеонаблюдения как раз в нужный момент не работали, судья делал вид, что ничего странного не происходит.
И, конечно, суды на Окрестина. Судьи видели перед собой избитых, искалеченных людей — и все равно выписывали им сутки. Для меня это было не только жестоко, но и унизительно для самой профессии.
Но правовой дефолт начался не в 2020-м. Такое случалось и до 2020 года, особенно когда ты судился с государством. Но после 2020‑го они чувствовали себя все спокойнее.
«НН»: Как вели себя судьи?
ЕШ: Все очень зависело от человека. Были те, кто делал, потому что «надо».
А были судьи, которые явно получали удовольствие и демонстрировали: ты никто. Помню секретарей, которые бегали по суду, вытирали пот и кричали: «Как надоели эти бчбшники!» Некоторые судьи искренне ненавидели задержанных и не слишком это скрывали.
Другие чувствовали себя неловко, но все равно выполняли приказ. Это результат долгой дрессировки: судей, как и милицию, годами приучали принимать те решения, которых от них ждут.
13 августа 2020 года я была в Экономическом суде Минска, когда женщины в белом вышли на улицы. Я видела, как женщины-судьи плакали. Они еще не были настолько замазаны: не ездили на Окрестина наказывать задержанных. Я раньше работала секретарем судебного заседания и многих из них знала как хороших людей. Понимала, на чьей стороне они были в душе. Но потом они продолжили работать в этой системе.
Сначала некоторые судьи еще отказывались принимать анонимных свидетелей. Помню процесс, в котором материалы сначала вернули именно по этой причине.
На следующем заседании тот же судья уже сказал, что анонимный свидетель — это нормально. Я не выдержала и в последнем слове обратилась к нему: «Высокий суд, вы даете им возможность скрыть свои имена, но постановление подпишете собственной фамилией». Было видно, что ему неприятно. В итоге он дал человеку ровно столько суток, сколько тот уже отбыл. Поэтому в моей коллекции он остался скорее среди «хороших» судей.
Определенное время судьи в районах давали меньше суток, чем в Минске. Когда человека везли судить в область, мы даже радовались: там был шанс на более мягкое наказание.
Позднее в слитых документах появилось письмо, в котором руководству Минского областного суда фактически ставили на вид, что районные судьи наказывают недостаточно строго. После этого и эта разница почти исчезла.
«НН»: Как в этой системе обращались с самими адвокатами?
ЕШ: Часто тебе просто показывали, что ты никто. Одного моего клиента забрали в ДФР. Я не хотела отпускать его одного в кабинет и буквально вцепилась в него, но он сам попросил не обострять. В итоге я пять часов просидела под дверью: звонила, писала, составляла жалобы, пока человека не выпустили. Юридически ты защитник, а фактически — человек в коридоре, которого можно не замечать.
Была и очень красноречивая мелочь в Экономическом суде Минска, где я когда-то работала секретарем. Охранники помнили меня еще сотрудницей суда. В августе я зашла и увидела на видном месте шлемы, в которых силовики разгоняли людей. Сказала знакомым охранникам: «Не позорьтесь, хотя бы спрячьте». Когда возвращалась, шлемов уже не было. Через месяц они снова стояли наверху — так, чтобы я обязательно увидела. Охранники смотрели на меня почти демонстративно: теперь нам уже не стыдно и не страшно.
«Мне было стыдно за них, а не за себя»
«НН»: В 2021 году вас направили на внеочередную аттестацию и признали «недостаточно квалифицированной». Как это выглядело?
ЕШ: Я понимала, что результат уже определен, поэтому даже не готовилась. На аттестации члены комиссии сидели с распечатанными законами и хотели, чтобы ты дословно повторял то, что они читают.
Процедура была неприятной и сама по себе унизительной. Но я не чувствовала себя униженной. Мне кажется, их еще больше злило, что меня не получалось сломать. Я понимала, что и зачем делаю. Мне было стыдно за них, а не за себя.
Формальным основанием для аттестации стали мелочи в документах: где-то в ордере не были указаны все даты заседаний, где-то на моем экземпляре договора не хватало подписи. Но спрашивали меня не только о праве. Комиссию интересовало, сознательно ли я подписывала обращение против насилия. Это и был настоящий экзамен, только не на знание закона, а на лояльность.
«НН»: После лишения лицензии вы еще больше полутора лет оставались в Беларуси.
ЕШ: Я не рвалась уезжать.
Получила лицензию на юридические услуги, пыталась работать. Но последние полтора года в Минске каждый день были для меня пыткой. Красно-зеленые флаги на каждом доме, лозунги «Любимую не отдают», «Вместе мы сила», один из причастных к убийству Романа Бондаренко на билборде со спортивной командой — все это душило.
Я была дома, но чувствовала себя на вражеской территории, чужой среди своих.
Решающим стало задержание брата. Сначала я подумала, что через него идут за мной. Позже выяснилось, что, кажется, нет, но вся семья была в шоке: все прежде всего ждали, что придут именно за мной. Стало понятно, что ждать больше нельзя. В конце 2022 года мы уехали.
Первые два-три года я почти не скучала по Беларуси. Только сейчас, когда стираются чувства последних лет и вспоминается прежнее, появляется ностальгия. Но мне достаточно открыть нынешнюю Конституцию, чтобы понять: в такую страну я не хочу возвращаться. Даже если бы мне гарантировали, что меня не посадят, при сохранении сегодняшнего режима я бы не поехала. Я не могу жить по правилам, которые полностью противоречат моим принципам, совести и морали.
«Легкой книги не получилось»
«НН»: Когда вы начинали собирать «Адвакацкія гісторыі», искали в том числе смешные и абсурдные случаи. Почему?
ЕШ: Еще в 2020 году я наблюдала, как на встречах адвокаты начинали открываться и, перебивая друг друга, рассказывать: «А у меня было так!» Даже самые болезненные вещи они старались подавать с юмором.
Когда мы начинали книгу в 2025 году, люди уже настолько устали от боли и страданий, что хотелось показать другую сторону. Адвокатов часто представляют занудными правоведами. Мне не хотелось ныть, какие мы бедные и как нам тяжело. Хотелось рассказать это интересно — как в популярных книгах вроде «Записок гинеколога» или «Записок сантехника». Но, как видим по обложке, легкой книги не получилось. Хотя юмор во многих историях все же остался.
«НН»: Какая история поразила вас больше всего?
ЕШ: Трудно выбрать одну. Самые громкие случаи уже были известны: например, о том, как прослушивали разговоры адвоката Натальи Мацкевич с Сергеем Тихановским. Много болезненных историй о задержаниях самих адвокатов, о том, как их не считали за людей и не давали участвовать в процессе.
Но первой мне вспоминается история Ирины Козиковой о пасторе. Она скорее смешная. Возможно, нам, адвокатам, просто особенно больно искать другую работу, поэтому так тронула мысль, что есть альтернатива — стать пастором.
В каждой истории своя боль. При этом самые тяжелые часто в книгу не попали: адвокаты не могут рассказывать о делах без согласия клиентов, а иногда человека можно узнать даже без имени. Таких историй тысячи. Чем больше времени проходит после 2020 года, тем больше я понимаю: история каждого белоруса, заставшего это время, достойна отдельной книги.
«НН»: Зачем было собирать эти истории сейчас?
ЕШ: Я слышала десятки, если не сотни таких историй и хотела их сохранить. Некоторые коллеги фиксировали все еще в 2020‑м и принесли практически готовые тексты. Другие говорили: «Это было, но теперь я уже не помню так, чтобы хорошо рассказать».
39 историй — ничтожно мало по сравнению с тем, сколько можно было бы записать. Хотелось также показать адвокатов.
О нас говорят и хорошее, и плохое, часто — что мы бесполезны. Обидно, когда ты пожертвовал всем, а тебя называют бесполезным. Но как только кого-то задерживают, мне до сих пор пишут: «Лена, пожалуйста, найди адвоката!» Так, может, мы все же не совсем бесполезны?
Клиент видел наше бессилие со своей стороны. Мне хотелось показать, что в тот момент происходит с адвокатом и что он пытается сделать, чтобы пробить эту стену.
Иллюстративное фото
О маленьких победах
«НН»: В книге Татьяна Лишанкова рассказывает, как добилась, чтобы белорусскоязычного подзащитного допрашивали по-белорусски. А какие маленькие победы были у вас?
ЕШ: У меня тоже был белорусскоязычный клиент. Он говорил в суде по-белорусски, и его по крайней мере не заставляли переходить на русский.
А одна другая история до сих пор греет мне душу. Того же Павла Манько, который из-за договора со мной стал в глазах суда «виновным», вызвали в прокуратуру на профилактическую беседу. Постановление еще не вступило в законную силу, поэтому формального основания не было. Мы поехали вместе.
Было уже холодно. Возле прокуратуры стояло много вызванных на одно время людей. Их не пускали внутрь и приказывали сбегать на заправку за масками, хотя в повестках о масках ничего не было.
Сотрудница вышла вести Павла на беседу. Я спросила: «Может, не будем тратить время? На каком основании вы его вызвали, если постановление не вступило в законную силу?» Она сразу начала просить прощения. Я сказала: «Теперь принесите книгу жалоб».
Проблема была уже не только в Павле. Здание прокуратуры построено на налоги этих людей. Вы сами вызвали их на одно время и держите на холоде. Если вдруг ввели требование о масках — обеспечьте ими людей, а не гоняйте по заправкам.
Книгу жалоб мне так и не принесли. Зато вышел, насколько я поняла, заместитель прокурора. Он много раз извинился, всех впустили в здание и выдали маски. Через полгода такое уже трудно было представить.
Это была маленькая, но очень приятная победа. Мне удалось защитить и конкретного клиента, и достоинство всех стоявших там людей. Напомнить чиновникам, для кого и зачем они работают. Ведь нам долго вдалбливали в головы, будто зарплаты силовикам и пенсии платит лично одна известная персона. Стоит напоминать, что это не так.
«К судьям у меня особые счеты»
«НН»: Помню, часто в разговорах люди задавались вопросом, как могут спокойно спать судьи, выносящие несправедливые приговоры. В истории Максима Знака судья после решения в пользу государства фактически признает, что понимает его несправедливость. Другая судья сказала невиновной женщине: «У вас всего лишь штраф. Вы не знаете, какая у меня ситуация, мне еще тяжелее». Как вы относитесь к люстрации? И может ли что-то оправдать судью, который сознательно наказывает невиновного?
ЕШ: Для меня судьи — одни из главных виновников того, что произошло. Именно суд должен сдерживать беззаконие других органов. У судей есть юридическое образование, это своеобразная элита профессии. И эта элита позволила так с собой обращаться.
Понимаю, что зло начинается с маленьких шагов. Судей давно отбирали, сажали на крючок, на каждого мог быть компромат в КГБ. В определенный момент человек попадал в ловушку, из которой ему уже сложно выйти. Но он сам в нее заходил и сам оставался.
Были судьи, которые отказывались рассматривать такие дела и даже были вынуждены уехать. Значит, выбор все же существовал.
К сожалению, при диктатуре, чтобы остаться честным человеком, нужно быть героем. Это ненормально, когда героизм требуется от каждого.
Но к судьям у меня особые счеты. Адвоката, который побоялся взять политическое дело или не слишком хорошо провел защиту, я могу простить. Судью — нет. Суд был той ветвью власти, которая могла и должна была остановить беззаконие.
«НН»: В книге есть история о сотруднике Окрестина, который проявил человечность. Вам было важно показать, что в системе остаются нормальные люди?
ЕШ: Мы не отбирали истории по принципу, что обязательно хотим показать хороших силовиков. Каждый адвокат рассказывал то, что хотел. Но нужно признать: среди силовиков были и остаются достойные люди. Об этом говорят сами задержанные. Например, следователь мог «нарисовать» человеку гораздо больше, но ограничивался малым.
Иногда наши громкие слова в эмиграции помогают меньше, чем тихий поступок человека, который остался внутри системы. Со стороны это может выглядеть как служение режиму, но на месте он помогает конкретному человеку.
«НН»: После 2020 года более 140 белорусских адвокатов потеряли возможность работать, десятки подверглись преследованию. Существует ли сегодня в Беларуси адвокатура как институт?
ЕШ: О независимости и свободе высказывания там говорить невозможно. На законодательном уровне все жестко подчинено Министерству юстиции. Каждый адвокат понимает, что его в любой момент могут выгнать из профессии. Адвокатура находится под особым контролем, в том числе КГБ. Люди понимают, что их прослушивают.
Руководство все время пытается доказать власти: мы с вами, мы хорошие. Отсюда сотрудничество с ГУБОПиКом, которое в нормальной реальности просто невозможно представить.
Но у адвокатов есть своеобразная «прошивка»: мы должны защищать людей. Я уверена, что большинство коллег в Беларуси делает все, что еще может.
Нельзя судить политические дела одним способом, а обычное убийство — другим. Если судья отучается требовать доказательства в политическом процессе, он не будет требовать их и в других. Если милиционер умеет получать показания только пытками, он не научится вдруг работать иначе в неполитическом деле. Так разрушается вся система.
С адвокатурой, думаю, будет проще. Когда ситуация изменится, именно адвокаты быстро научатся работать в нормальной системе и будут этому рады. Адвокат по своей роли всегда немного противостоит государству. В тоталитарном режиме это невозможно, а свобода для адвоката — глоток свежего воздуха. Адвокатов, которые сами заслуживают люстрации, можно пересчитать по пальцам.
«Месть ведет к новой мести»
«НН»: Возвращаясь к теме люстрации. Вы участвовали в исследовании о том, как люди, пережившие пытки, понимают справедливость. Чего они хотят прежде всего?
ЕШ: Они хотят, чтобы виновные ответили по закону. Хотя нужно понимать: когда официально приходят разумные дяди и тети и спрашивают, чего ты хочешь, человек старается выглядеть прилично и отвечает соответственно.
В личных разговорах я слышала и кое-что из категории «око за око». У людей, которые очень многое потеряли, желания могут быть более радикальными. Но они и сами понимают, что месть — неправильный путь. В целом пострадавшие хотят законного наказания преступников, а не расправы.
Для меня это очень важно. Месть ведет к новой мести. Если мы хотим отстоять свое право на право, делать это нужно правовыми средствами — как бы сложно ни было.
«НН»: Вы всегда говорили, что вам проще защищать, чем обвинять. Могли бы в будущем защищать судей, которые окажутся на скамье подсудимых?
ЕШ: Не имею на это морального права, поскольку сама считаю себя пострадавшей и заинтересованной стороной. Но они, как и любой человек, обвиненный в преступлении, достойны защитника.
Судьей в таких процессах я тоже быть не могу, поскольку пострадала от этой системы. В роли обвинителя себя все равно не вижу. Если получится вернуться, возможно, смогу применить свою экспертизу в области прав человека при восстановлении судебной системы.
«НН»: Наталья Мацкевич на презентации книги спросила: «Если бы и мы перестали защищать людей, что было бы?» Зачем нужен адвокат в системе, где суд не является судом?
ЕШ: С момента, когда меня исключили из адвокатуры, я понимала, что меня могут задержать в любое время. Поэтому у меня всегда был действующий договор с адвокатом. Как только очередного моего адвоката лишали лицензии, я быстро искала следующего, у кого она еще оставалась.
Адвокат — человек, который по закону вправе требовать информацию: где ты находишься и жив ли ты. Это требование не всегда удовлетворяют, но адвокат по крайней мере знает, в какие двери стучать.
Когда он к тебе попадает, это единственный человек, который может поговорить с тобой и находится на твоей стороне. До этого рядом только люди, которые точно не желают тебе добра. Адвокат дает не только психологическую поддержку, но и информацию извне, объясняет, что происходит и что будет дальше.
Даже в камере ты не знаешь, можно ли доверять сокамерникам, не подсадные ли они. Адвокат, которому доверяешь, до суда остается твоим единственным другом. Поэтому в уголовных делах люди находят последние деньги и даже продают квартиры, чтобы иметь защитника. Ценность человека, стоящего на твоей стороне, колоссальна.
И все же даже сейчас адвокатам иногда удается что-то изменить в политическом деле: не освободить человека, но добиться другой квалификации и менее тяжелого наказания.
«НН»: Если бы вы могли задать один вопрос судьям, которые понимали, что делают, но выносили несправедливые приговоры, что бы спросили?
ЕШ: Есть судьи, у которых я ничего не стала бы спрашивать: они просто негодяи. Но я знаю и других — тех, кто понимал, что делает, и кому, возможно, было стыдно.
Я стараюсь оставаться человеком, которому не стыдно смотреть на себя в зеркало. Поэтому спросила бы: как они смотрят на себя?
И еще: когда окажутся на смертном одре, не пожалеют ли? Поступили бы иначе, понимая, что нельзя забрать с собой ни льготную квартиру, ни зарплату, ни мантию, ни власть? Я нерелигиозный человек, но, умирая, каждый, наверное, хочет понимать, что прожил жизнь достойно. Не будет ли им тогда слишком стыдно за то, кем они остались в истории Беларуси?
В 2020 году я уже немного устала от адвокатуры и даже думала уйти. Но когда все началось, мне показалось, что я нащупала нечто большее, чем работа и возможность зарабатывать. Свобода Беларуси стала делом, за которое стоит бороться.
Позже я смотрела спектакль «Карьера доктора Рауса». В начале там появляются даты из XVI века. Смотришь и думаешь: что, по сути, изменилось? Почему ты решила, что перемены обязательно произойдут при твоей жизни?
Но иметь цель, которая больше, чем просто прокормить этот кусок мяса, увидеть больше стран, накопить денег или вырастить детей, — в этом что-то есть. Борьба за свободу своей страны может быть такой целью. И я не знаю, как сформулируют свою большую цель эти люди.