Виктор Мартинович рассказал историю своего тяжелого детства и счастливую историю взрослого успеха

Ошмянский горизонт

9 сентября 1977 г. я родился в родных для моей матери Ошмянах, но прожил там всего несколько месяцев — родители переехали в Минск. Дальше начинается интересная история, потому что я был уверен, что с тех пор жил только в Минске. Буквально год назад выяснилось, что это не так.

Оказалось, в Минске я пробыл чуть больше недели. Родители жили на съемной квартире, не могли со мной нянчиться и заслали в Барбарово (Глусский район, Могилевская область), где жили дед с бабушкой и откуда родом мой отец Валерий Андреевич Мартинович. Так что первые три года моей жизни были деревенскими.

Когда мне было несколько недель от роду бабушка по материнской отвезла меня в Медники и окрестила в костеле.

Девичья фамилия матери — Диана Иосифовна Гудинская. Несколько лет в Ошмянах они жили в самом начале улицы Заречной, название которой говорит само за себя. Частный дом, довольно крутой обрыв, а внизу речка Ошмянка. Потом переехали в конец улицы Советской, которая ранее называлась по-разному, но больше известна местным жителям как Жупранская. Кстати, Советской она стала сразу после того, как побывала при оккупации Вермахтштрассе.

Там уже была квартира со всеми удобствами и балконом «на Литву».

Я очень люблю Ошмяны. Особенно те, что были раньше, с прекрасной липовой аллеей на въезде в город со стороны Сморгони. К сожалению, перед приездом Лукашенко на госграницу ее спилили и сделали древний город похожим на обычную колхозную усадьбу.

Каждое лето несколько недель я проводил в Ошмянах, а потом два месяца в Барбарове, где, как и в любой деревне, приходилось помногу работать. Пасти коров, например, или пропалывать свеклу. Разумеется, Ошмяны мне нравились больше. Город все-таки.

Когда я родился, мать училась на пятом курсе мединститута, который впоследствии и окончила. После родов у нее диагностировали рассеянный склероз. Болезнь коварная и беспощадная. Еще до лет пяти я видел ее ходячей, а потом она села в инвалидную коляску и больше не встала на ноги.

Времена тогда были очень сложными — начало девяностых годов прошлого века. Пенсия по инвалидности у матери составляла всего несколько долларов. Отцу пришлось много работать.

Со страшной болезнью мать прожила 20 лет. Почти вдвое дольше обычного, что свидетельствует об очень хорошем уходе. Это комплимент моему отцу!

Он очень любил мать, и даже когда родственники предлагали ее бросить и, забрав меня, уйти — не согласился. Хотя теперь он живет с другой женщиной, что вполне нормально и логично.

Где стать писателем?

Первоначально в 171-й школе я учился очень плохо. До последних классов, когда перестройка превратилась в подлинное возрождение. Помню, что самым интересным предметом стала история, потому что историк буквально на глазах вдруг переменился и стал рассказывать странные вещи. Например, о ВКЛ. История стала настоящей, и это очень понравилось ученикам.

Именно тогда я подошел к отцу и спросил, куда пойти учиться, чтобы потом стать писателем? На то время я уже что-то (вроде рассказов) писал. Отец ответил, что на филологический факультет идти не стоит, мол, там готовят преподавателей литературы и языка, и посоветовал стать журналистом. Так я и сделал.

Поступить получилось на платное отделение. Деньги у отца были только на то, чтобы оплатить первый курс, поэтому мне сразу нужно было искать работу.

Так в 1995 году я попал в «Белорусскую деловую газету», где довольно скоро возглавил политический отдел. Там у меня появились первые настоящие друзья. Хорошее было время. Мне повезло поработать с Павлом Шереметом. Это был очень хороший учитель, однако очень строгий и даже суровый руководитель.

Со второго курса на журфаке меня перевели на бесплатное обучение, и все деньги, которые я зарабатывал, можно было тратить на книги. Я купил всего Чехова.

Факультет журналистики окончил фактически с красным дипломом, и сразу поступил в аспирантуру, занимался разработкой темы витебской художественной школы. Отдал этому делу четыре года жизни. Однако защитить свою работу не смог. То ли Марк Шагал был неугоден в то время, то ли какие-то мои политические публикации и высказывания пришлись не по душе, однако дату защиты диссертации не назначили. И это при том, что работа была рекомендована к защите. Все повисло на уровне ректора БГУ.

В 2006 году, благодаря знакомству с Альмирой Усмановой и Андреем Горных, получил предложение приехать в Европейский гуманитарный университет (ЕГУ) и начать с ними сотрудничество. В Вильнюсе окончил нечто вроде подготовительных курсов, сдал все необходимые экзамены и в 2008 году защитил-таки сделанную еще в Беларуси аспирантскую работу в Вильнюсской академии искусств. Я стал первым доктором наук ЕГУ.

Спустя семестр получил доцента. Прошло три семестра — и я руководил Департаментом социальных и политических наук ЕГУ. Потом последовало решение объединить его с другим департаментом и значительно сократить число лекторов. Стало понятно, что административная должность — не мое, и я написал соответствующее заявление.

Стал обычным, рядовым преподавателем. Теперь неделю на месяц живу в Вильнюсе.

Осенью 2014 года получил крупное и очень престижное предложение от Венского института гуманитарных наук дописать книгу о Марке Шагале в Витебске. Провел в Вене три месяца, завершил работу.

В ноябре она была представлена в Вене. Пришло очень много людей. В том числе и от знаменитой галереи Альбертина. Белорусскоязычный вариант вскоре издаст ЕГУ. Надеюсь также, что кадровые пертурбации позволят сохранить их белорусские ориентиры.

Путешествовать — здорово

Пожалуй, это началось еще в детстве. Кто был в Ошмянах, знает, что там сохранились руины костела францисканцев. Это моя любимое строение в мире. Мои путешествия, восторженность древностями начались именно там.

Тот костел я облазил весь, и каждый раз, когда я приезжаю в Ошмяны, иду туда, чтобы убедиться, что прекрасное здание еще стоит. В нем зияют огромные дыры — большевики безрезультатно пытались его взорвать.

А первое взрослое путешествие состоялось, когда я был еще студентом. С другом Митей мы решали автостопом поехать в Санкт-Петербург. Это было одно из самых безумных путешествий, потому что, как только мы вышли на трассу, почувствовали свою неподготовленность к таким путешествиям.

Был март. Мы были очень легко одеты. К сожалению, почти сразу остановили фуру, которая подвезла к белорусско-российской границе. Вышли и полностью осознали все — минус три, снег. У Мити не было даже шапки. Первый час ночи. Пешком мы прошли 60 километров до Смоленска. Были там только в шесть вечера. Чуть выжили.

Потом (уже после учебы) на долгие майские выходные я съездил в Армению и понял, что это очень интересно и плодотворно. Благодаря таким путешествиям осознаешь, что, не повидав свет, ты не до конца понимал смысл некоторых базовых слов. Вроде добра и зла, красоты и нищеты.

После этого началась Азия. Началась с самой худшей страны для начинающего путешественника. Никому не советую туда ехать с самого начала. Это — Индия.

В Нью-Дели я чуть было не сошел с ума от первых впечатлений. Это город для подготовленного путешественника и очень непростой для дикого путешествия. Помню свои первые часы. Когда в поисках отеля я шел по улице, то думал, что попал в какой-то неблагополучный квартал. Там не было не только тротуаров, но и никакой разницы между тем, где люди ходят, ездят их мотоциклы, и местами, где они спят.

Ты вдруг понимаешь, что отель, который ты заказал в интернете, в буквальном смысле находится на свалке. Он окружен горами мусора. Через час понимаешь, что свалкой является весь Нью-Дели, потому что такого концепта, как урна, там нет вообще. И никогда не было. Когда-то англичане попытались объяснить, что это такое, но безрезультатно. Индусы, как и раньше, кидают все под ноги.

Тараканы, крысы, гекконы и т.д. — постоянно вокруг тебя.

Ходить по городу страшно еще и потому, что в любой момент тебя могут ограбить. Каждый (подчеркиваю — каждый), кто с тобой заговаривает на улицах, является (как бы это помягче сказать) немного мошенником. Когда ты разглядываешь по карте, как пройти к нужному объекту и кто-то берется помочь, он гарантированно приведет в другое место, в фирму, где тебя обязательно обманут.

Спустя неделю у тебя наступает нервный срыв, спустя еще две недели ты получаешь такое отравление, что думаешь — умру, а спустя еще неделю видишь Гималаи и понимаешь, что ничего прекраснее в жизни раньше не видел и таких красивых гор больше не увидишь.

С Индии начались мои дальние путешествия. Я пытаюсь минимум раз в году месяц провести в каком-либо путешествии. Это очень хорошая разрядка. Я почти не употребляю алкоголь, не курю табак, поэтому ту плохую энергию, что накапливается в организме, сгоняю в путешествиях. Путешествия в этом смысле чрезвычайно полезная вещь.

Я уже побывал, кроме Индии, в Малайзии, Вьетнаме, Индонезии, Мьянме, Камбодже. В Европе был везде, кроме Лихтенштейна и Португалии. На днях вернулся из Вильнюса, куда приехал из большого путешествия по Испании. Проехал фактически всю Испанию автостопом. Либо на региональных поездах.

Это было очень круто, но и очень сложно, потому что Испания — страна, где существует настоящий культ одежды, где одежда является не эстетической, а этической категорией. Если ты одет как попало (как бродяга-путешественник), на тебя смотрят очень плохо. Ты для них — почти что уголовник…

Надеюсь, возможность попутешествовать еще будет. Кроме Египта я пока не был нигде в Африке и не посетил ни одну страну Латинской Америки, для чего, соответственно, планирую выучить испанский язык. На сегодня кроме белорусского, русского языков, знаю еще английский и французский.

Путешествия — очень важная составляющая моей жизни.

Довольно часто у меня спрашивают насчет денег. Отвечу еще раз — много их не надо. Чем их меньше, тем лучше, потому что их отсутствие заставляет тебя общаться с людьми. А это самое ценное в любой поездке.

Когда денег много, ты можешь заказать в интернете отель, сесть в самолет и прилететь в любую нужную тебе точку мира. Если денег мало, это вынуждает думать, общаться, ждать, иногда даже просить.

Буддисты говорят о том, что стоит жить «здесь и сейчас», что наш разум — это разум существ, которые постоянно ищут в себе проблемы. Кошка, например, никогда не думает, что случится, если хозяин ее завтра не покормит, а человеку это свойственно. Основная наша задача — думать только о текущем моменте, о том, что тебя окружает сейчас. Любое путешествие возвращает тебя на землю в данный момент. В этом вся красота, ибо он всегда неповторим.

Бывает, идешь по жаре с тяжелым рюкзаком за плечами и не знаешь, где будешь ночевать. Идешь 13 километров до отеля, где скорее всего не окажется мест, потому что он построен на берегу моря. Хочется пить, а воды нигде нет. Ее намеренно не продают. Только коктейли, стоимость которых составляет дневной бюджет…

Жить «здесь и сейчас» — ценное качество. За 3—5 дней такой практики ты привязываешься к новому образу и немного по-другому начинаешь жить. Это не проходит сразу. Вернувшись в Минск, ты остаешься воином, который идет в последний путь и проживает каждый день как последний в своей жизни. Ради этого стоит путешествовать.

В путешествиях многие вещи начинаешь понимать глубже. Тот же ислам, например.

В Индонезии, когда я добрался до маленького острова Торнадо и сильно подружился с одной мусульманской семьей, они мне объяснили сущность ислама. До этого я очень много читал, и даже в турецкой Голубой мечети имел длительный разговор с местным муфтием, но в Индонезии все понял лучше.

Надлежит не вести себя нагло, уметь уважать других. В Египте ваххабиты настолько мне начали доверять и настолько оценили мой интерес к исламу, что на второй день знакомства предложили купить автомат АК-47, а потом привели к суфийскому магу. И это при том, что суфизм — самая закрытая часть их веры.

Все зависит от человека. Если ты нормальный, никто (кроме «отморозков») калечить тебя за религиозные убеждения не станет.

Недавно я задумался над тем, что же в путешествиях запомнилось больше всего. Скорее всего, это звук буддистских колокольчиков в Лехе. Как и сами Гималаи, кстати, ведь когда летишь на высоте 10 тысяч метров и видишь рядом с самолетом вершины гор — это чудо! Когда я был в Мьянме, запомнился восходу солнца над Мандалаем. Заполнился Швидагон — самый большой буддистский храм в мире, крытый листовым золотом. Старик, объяснивший мне в индийском Чандигархе суть человеческой кармы. Не забуду человека, управлявшего лодкой во вьетнамском Хуйане. Когда-то он был буддистским монахом и подробно рассказал мне о сути этой религии…

Когда теперь оглядываешься назад и все начинаешь анализировать, то понимаешь, что жизнь удалась интересной уже на этот момент, а сколько интересного еще может ожидать впереди.

Однако, с другой стороны, есть ощущение, что, если столько повидал, очень трудно чему-либо удивляться. Ощущение потери остроты восприятия. Кажется, что она утрачена навсегда, и ты начинаешь искать не столько места, которые тебя могут поразить, сколько того себя, который еще в состоянии этим впечатлиться.

Путь в литературе

В 2008 году со мной приключилась одна история, которая вдохновила написать о любви нормального (хотя и интеллектуала) парня и девушки, принадлежащей к узкому кругу тех людей, у которых есть все. Этакая принцесса, золотая молодежь.

Я стал историю разрабатывать, начинять ее подробностями. Причем было то как наваждение: я постоянно об этом думал и не мог остановиться. Думал о том, как интересно было бы написать роман о любви двух молодых людей, рассказанный через протоколы прослушки КГБ.

Ходил с этим год, точнее, 10 месяцев. Потом стал делать заметки. Записал несколько диалогов между главными героями и сам не заметил, как спустя довольно короткое время сел и написал роман «Паранойя».

Текст прислал своему другу Антону Кашникову, которого только-только издали в известном российском издательстве АСТ. Тот его переслал редактору. Книжку согласились издать. Она вышла. И ее сразу заметили…

Кстати, как только ее сняли с продажи, меня сразу начали упрекать, что таким образом я якобы пиарю свою книгу. Это было обидно, но самое печальное, что основным моим чувством в тот момент был страх. У меня не было никакого опыта противостояния государству и не хотел этого.

После запрета ее сняли со всех торговых точек, а в интернете написали: «Продажа этого товар больше не планируется». Словом, с «Паранойей» произошла типичная паранойя.

С той поры я на протяжении двух лет ничего не писал, а в 2011 году выпустил первый свой большой текст на белорусском языке, роман «Студзёны вырай».

По сей день некоторые считают, что это пока самая лучшая моя книга. Возможно. Однако самое интересное в том, что тогда я даже разговаривать по-белорусски не умел. Задача написать роман на белорусском языке казалась недосягаемой, но я это сделал.

Потом был «Сфагнум», написанный снова по-русски, потому что мне тогда казалось: написать роман про гопников, парней из микрорайонов невозможно по-белорусски по определению, что их диалоги будут выглядеть неестественно. Но когда поэт Виталий Рыжков перевел книгу на белорусский язык, и ее издали у «Логвинова», понял — в нашей жизни возможно все.

Год тому назад вышла «Мова». Когда над нею работал, то больше не ощущал никаких сложностей с белорусским языком, а просто сел и написал. Лилось так, как обычно льется с русским языком, и я почувствовал, что «языкового вопроса» для меня больше не существует.

Сейчас возник другой вопрос — писать по-русски или по-белорусски. Я — двуязычный писатель. Половина моих текстов написана по-белорусски, половина по-русски. При этом мне кажется, что человек, который пишет по-русски в Беларуси, русским ни чуть не является.

Однако вернемся к «Паранойе». В России ее не запрещали, но у всех тамошних издателей очень острое чутье. Вскоре они поняли, что я какой-то там запрещенный писатель, и общаться со мной не стоит, потому что можно навсегда потерять свои договора в белорусских издательствах и типографиях. Половина книг того же АСТ печатается в «Белорусском Доме печати».

Российский рынок в определенном смысле для меня закрылся. А два-три года тому назад я и сам понял, что больше не хочу туда соваться. Когда тебя печатают там, то для них ты мальчик из провинции, пытающийся реализоваться в великой русской культуре. Мне же кажется, что наша задача состоит в том, чтобы поднимать и возрождать именно культуру и литературу белорусскую, которая после Быкова, Короткевича, Адамовича слегка просела из-за того, что к ней нет интереса. Надо возвращать то, что было достигнуто и почти утрачено. На российском рынке я хочу присутствовать как иностранец, а не как соотечественник-провинциал.

«Паранойю» приобрело англоязычное издательство «North Western University Press» из Иллинойского университета. Ее перевела профессор Корнуэльского университета славистики — и мы получили очень хорошую критику.

О «Паранойе» написали в «New York Times Review of books». Как сообщили мне издатели, лишь 2 процента книг, выходящих в США, получают хотя бы один отзыв в «New York Times Review of books». У нас было две положительные рецензии. Это очень большой успех.

С прошлого года началась моя история в Германии.

История, которая сильно вдохновляет и порождает немало надежд, потому что это очень крупный рынок и потому что там люди немного другие. Если ты в Германии на чтение собираешь 100 человек, это значит, что они всегда будут интересоваться твоим творчеством и всегда будут приходить на творческие встречи.

Началось все с того, что издательство «Voland und Quist» приобрело права на «Паранойю». Потом они почитали «Сфагнум», приобрели права и на него. А буквально месяца полтора назад они, услышав про «Мову», приобрели и ее. Интересно, что права на последнюю книгу они приобрели без российских и шведских посредников, которые посчитали ее «весьма специфической».

• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0