Юлия Семченко: Пришлось наступить себе на горло — я должна была оставаться рядом с сыном

«Сын мог загрустить, сесть на кровать и сказать: «Вот у меня папы нет»

— Последние годы у меня было ощущение, что я живу две абсолютно разные жизни: одна — очень болезненная, вторая — светлая и радостная, благодаря которой и удалось пережить первую, — вспоминает Юлия. — В 2022 году нас с мужем задержали. Меня потом отпустили, а его осудили на три года.

Первые полгода были очень болезненные: было тяжело принять факт, что нужно учиться быть одной, что мужа нет рядом и ему сейчас сложно, что на это никак невозможно повлиять.

— На момент, когда Диму задержали, мы жили вместе около десяти лет. Было ощущение, что у меня оторвали руку — наживую, с кровью, и мне нужно учиться жить без неё, — продолжает собеседница «Салідарнасці». — Где-то через полгода такого существования я поняла, что нужно продолжать жить. Решила оставаться в Беларуси, взять на себя организационные моменты: собирать мужу передачи, ездить на свидания. Хотя Дима говорил: может, лучше уехать, чтобы он не волновался за нас с сыном. Но я этого не представляла.

Вместе с тем решила, что от этого периода возьму максимум. И начала активно путешествовать по Беларуси. Это стало моей новой опорой. Приезжала в новый город и думала: я просто туристка. Полностью отключалась и чувствовала себя другим человеком. Благодаря этому держалась.

А ещё — благодаря поддержке родных, подруг и незнакомых людей. К тому же, очень помог мой белорусскоязычный блог: благодаря ему я нашла новых белорусскоязычных друзей и подруг.

Таким образом у меня получилось построить очень комфортную среду, где мы все были на одной волне, где у меня были счастливые моменты даже в такое сложное время. И я благодарна себе за желание путешествовать, узнавать о родном крае. Никогда в жизни так много не путешествовала и не интересовалась нашей культурой и людьми.

Своей болью Юля не могла делиться публично, поэтому высказывалась родным. Поддерживали и незнакомые белорусы, которые интересовались, как дела в семье.

— Это тоже было важно — что о муже, о нас не забывают. Много людей помогали и словом, и делом. На любом этапе — даже подвезти-привезти. Солидарность в стране продолжает жить — очень тихонько, но продолжает. Знаете, у Сергея Граховского есть хороший стих «Уратаванне»:

• Уратавальны круг лаві
• І сам плывы, плыві, плыві.

Мне помогали эти слова, потому что нужно самому прилагать силы, чтобы выжить, но и учиться принимать помощь от других. Сразу я отнекивалась, говорила, что всё сама. А потом начала принимать помощь, налаживала связь с людьми.

Павялічыць

Также очень помогали свидания с мужем в колонии, хотя они и были редкими. С одной стороны, это было очень больно, потому что знаешь, что скоро время рядом закончится, с другой — это очень счастливые и ожидаемые моменты: увидеть друг друга, провести время вместе с сыном.

— Как, кстати, сын перенёс заключение Дмитрия?

— Первое время ему было очень сложно. В нашей семье и мама, и папа — полноценные родители. Муж много времени уделял сыну — занимался с ним, играл. Поэтому и для сына, и для мужа расставание было сложным испытанием.

Я была очень искренна с сыном: он знал, что происходит, что папа не исчез сам по себе. Для меня было важно, чтобы он понимал, что папа невиновен и его нет рядом не по его воле. К тому же, он сам всем интересовался с 2020 года, хотя и был ещё маленький. Слушал наши разговоры.

Знаю, что некоторые мамы не рассказывают детям, что с папой. Некоторые и на работе не рассказывают, потому что могут быть последствия. И это их выбор, потому что ситуация сложная и болезненная, особенно если финансовая ответственность теперь только на матери. Я работала сама на себя, поэтому в этом плане была полная свобода и никаких секретов от сына не было.

Мы договорились, что в школе он не будет распространяться о нашей истории. Но иногда он мог загрустить перед сном, сесть на кровать и сказать: «Вот у меня папы нет». Я говорю: «Сынок, ну как же нет? Он у тебя есть, он тебя любит, ты же с ним разговариваешь, переписываешься, иногда можешь поговорить по телефону» (говорит со слезами на глазах — С.). Ему нужно было отгрустить, что папы нет рядом.

Хорошая знакомая дала совет, что я тоже должна с ним грустить. Не показывать «ой, всё хорошо, мы это преодолеем». Понятно, что нам придётся это преодолеть. Но нужно было сесть рядом и сказать: «Я тоже очень грущу, мне тоже очень больно, тебе не хватает папы, а мне — мужа. Давай вместе погрустим, поплачем, если хочется. Ты расскажешь, какую игрушку покажешь, когда он вернётся». Проживать эти эмоции — вот что помогало.

Когда Диму перевели в колонию и была возможность звонить по графику, то всегда старалась, чтобы и я, и сын были дома во время звонков.

С письмами… Дети не всегда могут постоянно писать письма. И не нужно этого от них ожидать. Бывает, напомнишь, что можно написать папе — он садится, пишет, рисует что-то. Возможности сохранить между ними связь были. И муж в этом плане очень старался: стремился нарисовать что-то, прислать открытку — это было действительно важно.

«Силовики спросили, могу ли я хоть день пожить без Instagram?»

— Вы вместе с мужем находились в Беларуси, когда началась полномасштабная война в Украине. Что вы чувствовали 24 февраля 2022-го?

— Это был полный шок. Помню, проснулась рано, открыла новости, разбудила мужа. Потом, мне кажется, мы почти неделю не спали — из-за эмоций было сложно и спать, и нормально есть. Все обсуждали только это. Хотелось кричать на весь мир из-за безысходности.

Было обидно и больно, что моя страна втянута в войну, да ещё на стороне агрессора. Очень болело сердце за украинский народ. Хотелось доказать всему миру, что мы это не поддерживаем, что мы против. В итоге через определённое время мой муж был задержан в том числе и из-за поддержки Украины.

Также было большое чувство вины. Я долгое время работала, чтобы от него избавиться, потому что поняла, что делала всё, что могла. Но выше головы не прыгнешь, я не могу остановить войну своими руками.

И если до начала войны я вела соцсети на двух языках, то с того момента перешла полностью на белорусский. Говорила публично. Но когда мужа задержали, ему на сутках сказали, что, если я не прекращу говорить, то меня ждёт «понятная» судьба, а сына — детский дом.

Он очень волновался из-за этого. А мне пришлось всё же наступить себе на горло — я должна была оставаться рядом с сыном. Это было непросто. Здесь меня спас белорусский язык. Решила, что блог по-белорусски на любую тему будет моим голосом.

— Обращали ли на белорусскоязычных дополнительное внимание? Особенно после начала войны.

— То, как относятся к белорусскому языку, — это полный рандом. Иногда наши страхи больше реальности, а иногда они оправдываются. Мы знаем истории, где белорусский язык триггерил и из-за него больше обращали внимание на человека.

Павялічыць

Многое также зависит от границы самоцензуры, которую человек себе установил: для кого-то вести блог по-белорусски уже небезопасно. Меня иногда спрашивали: а ты не боишься писать по-белорусски? Да нет, говорю, я же не пишу на острые политические темы, у меня лайтовые.

Спрашивали также, не боюсь ли фотографироваться в традиционных нарядах. Но они же висят в государственных музеях, это наше наследие. При этом понимаю, что для кого-то это может быть «флажком».

Однажды мне написали, что если я веду блог по-белорусски и фотографируюсь в белорусских нарядах, а меня не задерживают — значит, тут что-то не так. Как мне было обидно. Подумала, почему человек, наоборот, не радуется, что белорусчина продолжает жить, а у меня есть возможность это показывать?

За белорусский язык мне не «прилетало». А прилетало из-за того, что не молчала. Когда нас задержали, силовики спросили, могу ли я хоть день пожить без Instagram? Потому что я там обо всём пишу и высказываю своё мнение.

Задержание повлияло на моё пользование белорусским — до него я на 95% разговаривала по-белорусски — в магазинах, такси. После случился откат. С чужими людьми начала разговаривать по-русски, потому что не было эмоциональных ресурсов.

Белорусский язык — это ежедневный выбор. Просыпаешься и говоришь: я разговариваю по-белорусски. С одной стороны, это естественно, потому что это наш язык. Но с другой, в условиях русификации, в которых мы живём, это вызов самому себе.

Бывает, садишься в такси, разговариваешь на белорусском — кто-то из таксистов промолчит, кто-то скажет вроде: «Как прикольно, недавно тоже ехал парень и разговаривал на белорусском». А бывает, человек спрашивает, почему на белорусском, начинает рассказывать про свою учительницу белорусского языка.

Я просто хотела доехать из пункта А в пункт Б — без историй про учительниц и отношения человека к белорусскому языку. Когда только начинаешь, тебе интересно, что думают люди, а потом, когда уже столько слышал этих историй, хочется просто тихо доехать. Поэтому, когда не было эмоциональных ресурсов, проще было сесть и сказать пару слов на русском. Я очень восхищаюсь людьми, которые говорят на белорусском в любых случаях — это какие-то белорусские богатыри. У меня так не получалось.

Также большой болью было понимание, что новое поколение совсем не знает родного языка. Дети уже не слышат белорусский язык от бабушек и дедушек, потому что большинство из них — русскоязычные.

Остаётся только один вариант — разговаривать с ребёнком по-белорусски. Я начала, когда сыну было пять лет. Жалела, что не раньше, но в школу он пошёл уже подготовленный — хорошо понимал и разговаривал на трасянке.

Теперь, когда ему уже десять, он не может говорить литературным языком, потому что слышит белорусский в большинстве только дома. В Беларуси старалась водить его на белорусскоязычные мероприятия, экскурсии, но если среда в школе русскоязычная, это очень влияет.

Получилось, что сын лучше всех знал в классе белорусский язык. Учитывая, что он сам разговаривает на трасянке. И это больно, что такой уровень считался хорошим, а одноклассники у него спрашивали перевод слов.

И если мы сейчас видим в Threads, как родители выкладывают стихотворение второго класса и жалуются, что сами не могут его выучить, то это, конечно, и ответственность родителей, но и последствия тотальной русификации. Сейчас белорусский язык можно услышать только в метро, автобусах, возможно, в каких-то кофейнях. В остальном родителям нужно самим прилагать усилия, чтобы ребёнок знал белорусский язык.

— В посте, где вы рассказали, что вам пришлось уехать из Беларуси, вы подняли тему пропасти между теми, кто остался в Беларуси, и теми, кто живёт в вынужденной эмиграции. Вы описали, как больно было читать высказывания, что Беларусь якобы умерла. И уверяли, что она живёт — просто сейчас у одних есть возможность говорить, а у других — нет.

Расскажите, как для вас это выглядело. И какая атмосфера была в обществе, когда вы ещё были в стране?

— Когда находишься в Беларуси, публично не можешь ответить людям, у которых есть такая возможность. Я активно следила за новостями, за YouTube-программами. Конечно, не все, но иногда были люди, которые говорили: «Что вы там сидите, платите налоги, продолжаете обслуживать этот режим».

Люди, которые уехали, казалось, должны были бы быть нашим голосом — тех, у кого его пока нет. Но они иногда почему-то начинали на нас давить, когда и без того давят репрессии.

Однажды мне даже написали: мол, почему я смеюсь в Instagram, когда другой человек не может приехать к родственникам в Беларусь. Я так удивилась. Ответила, что мой муж тоже не может приехать к своим родным, но я могу посмеяться, потому что продолжаю жить. Это не значит, что мне не больно, что меня не волнует судьба сегодняшней Беларуси.

Но хочу отметить, что большинство людей поддерживали меня, благодарили за то, что показываю: не всё ещё потеряно, в Беларуси есть люди, которые считают себя белорусами и белорусками, продвигают белорусчину.

Думаю, нам важно оставаться людьми, не обесценивать проблемы друг друга, не разговаривать претензиями. В Беларуси есть опоры — родная земля, отчий дом. Но эта жизнь под давлением репрессий и постоянной самоцензуры, от которой я до сих пор не могу разморозиться.

Люди научились временно «выключаться» из этого, радоваться жизни и простым вещам, чтобы не сойти с ума.

В эмиграции есть свобода, но репрессии дотягиваются всё равно, через друзей, близких, знакомых — и ты не до конца свободен. Здесь нет отчего дома, и иногда я вижу одиноких людей, вижу, как много нужно работать, чтобы обеспечить себя нормальным жильём. Нужно очень постараться, чтобы найти своё место под солнцем.

Нам важно слушать друг друга и поддерживать, не учить как жить или указывать, а просто отнестись к разным болям с пониманием и уважением.

«Эти искренние люди — невидимые маленькие герои моей страны»

— Если рассуждать про атмосферу в обществе, тут мне тяжело говорить, потому что я намеренно, чтобы прожить непростой период, построила комфортную среду и была в таком своеобразном пузыре. Старалась из неё не вылезать, по возможности не контактировать с государственными органами.

Я видела, что людей, которые, например, пишут по-белорусски, становилось больше. Они между собой знакомились, и это была возможность дополнительной поддержки, коммуникации между теми, кто на одной волне, кто интересуется белорусчиной.

Люди по собственному желанию объединяются, куда-то ходят либо даже что-то устраивают. Об этом особо не почитаешь в соцсетях, но это действительно есть. Поэтому обидно слышать, что той Беларуси нет, того Минска нет. Ну, может, конкретно такого, каким он был, когда человек уезжал, и нет. Но любой город будет меняться — в лучшую или худшую сторону.

Люди продолжают что-то делать, иногда это получается, иногда — нет. Бывало, например, куплю билеты на какое-то мероприятие, а потом его отменяют. Или была выставка одного писателя, на которую я хотела сходить, но не успела: очень быстро закрылась. Однако в большинстве случаев я успевала, многое видела. Даже в государственных музеях можно было услышать качественную лекцию про писателей и белорусский язык на хорошем уровне.

В моём окружении были люди, которые делали перерывы от новостей, потому что это сильно влияло на их эмоциональное состояние. Но это не значит, что человек выключается из повестки. В таком окружении громкие новости всё равно долетают. Просто иногда нужно давать себе вольный воздух. Потому что невозможно всегда сидеть у двери и дрожать, что кто-то придёт.

Друзья в эмиграции иногда спрашивали, не чувствовала ли я себя в Беларуси «врагом» или не собой. Нет. В своём пузыре я, наоборот, чувствовала себя на своём месте. Да, если ты из него выходишь и идёшь за какой-то бумажкой, то уже будешь высказываться очень аккуратно и, возможно, перейдёшь на русский язык, чтобы не привлекать внимание. Даже не потому, что боишься, а потому, что нет внутренних ресурсов выдержать реакцию человека, его удивление.

— Вы сказали, что путешествия по Беларуси стали для вас новой опорой. Какие места больше всего понравились? Какая атмосфера в регионах? Возможно, приходилось разговаривать с местными…

— Не буду называть конкретные места. Я действительно много где побывала: и в деревушках, и в маленьких городках, и в местных музеях. Чаще всего там живут и работают люди, которые очень любят своё дело. Возможно, на этот музей без слёз не посмотришь, а экспозиция там не обновлялась уже десять лет, но там будет человек, который знает столько всего про свой город, про конкретного писателя.

Эти искренние люди — невидимые маленькие герои моей страны. Благодаря им продолжает жить Беларусь. Они остаются на своём месте и передают историю города следующему поколению.

Атмосфера в таких местах впечатляла, особенно если это была ранняя весна или раннее лето. Приезжаете, а вас встречает человек, который уже 20 лет водит экскурсии по этой деревне. Он знает, сколько местному дубу, валуну, знает всё про местный костёл.

В такие моменты понимаешь, что прикасаешься к настоящей истории Беларуси. И это меня спасало. Как и белорусская природа. Даже если на тебя давят репрессии, ты осознаёшь, какой тяжёлый период, сколько поломанных судеб, разрушенных семей, то всё равно понимаешь, что находишься на своей земле, и чувствуешь в этом опору — это мой дом, я тут родилась.

Очень рада, что получилось увидеть Голубые озёра, Ельню. Жалею, что не увидела болота Полесья, хотя сама оттуда. Я очень много сплавлялась на байдарках по белорусским речкам, у каждой из которой своё течение, своя атмосфера.

«Как от меня три с половиной года назад оторвали близкого человека, так теперь от меня оторвали родную землю»

— Вы понимали, что после освобождения мужа придётся уехать из Беларуси?

— Было это понимание. Ситуация в стране не менялась, становилась даже хуже. Репрессии — более ощутимыми. Я смотрела на опыт политзаключённых, которые выходили — единицы находили себе действительно комфортное место, в котором не нужно менять себя, чтобы можно было продолжать жить, пусть спокойно и непублично, но с сохранением человеческого достоинства.

Большинству было тяжело найти себя, хорошо устроиться. Психологически очень тяжело, когда тебя проверяют. Ты уже отбыл срок, хотя был невиновен, но всё равно нужно ходить на какие-то лекции, пугаться, когда кто-то стучит в дверь.

После того, как ты уже пережил заключение, это ещё более болезненно. Тут, наверное, нет правильного выбора — остаться или уехать. И нет решения, от которого ты выиграл: повсюду своя боль. В Беларуси непросто жить, в эмиграции — тоже.

— Как выглядела ваша встреча с Дмитрием, когда он освободился? Чем занимались первые дни?

— Это был очень счастливый момент, которого мы очень долго ждали. Даже не верилось, что это происходит. Конечно, первое время посвятили друг другу, семье. Ездили на мою родину, на родину мужа. Но висело ощущение, что нужно уезжать, поэтому полностью не получилось наслаждаться этим моментом. Понимали, что впереди новое испытание.

— Прощались ли вы с Беларусью? Помню, вы писали про последнюю поездку на Вилию…

— Да, Вилия — первая река, на которой у меня был сплав на байдарках. Река, с которой начались путешествия. И вот был момент, когда я поняла: это моя последняя поездка перед отъездом.

Помню, оторвалась от своей группки, которая слушала экскурсию, отошла к реке. Засняла момент, как с ней прощаюсь. Ой, аж плакать захотелось. Стояла, смотрела на воду и желала себе однажды туда вернуться. (Плачет).

Павялічыць

Я никогда не представляла, что буду жить в другой стране. Пока ждала мужа, много путешествовала и ещё больше полюбила свой дом, ещё больше привязалась. И как от меня три с половиной года назад оторвали близкого человека и нужно было учиться жить без него, так теперь от меня оторвали родную землю, к которой так сильно привязалась. Но я бы ничего не изменила. Возможно, ещё больше путешествовала бы.

Нужно было прожить детскую обиду, что не может быть всё так, как я хочу. Чтобы рядом была и семья, и родная земля. Нужно было принять, что от меня снова что-то отрывают.

«Будто бы и всё хорошо: мы вместе, как-то устроились, ребёнок ходит в школу, но всё равно глаза на мокром месте»

Всю свою жизнь семья собрала в три чемодана. Среди необходимых вещей — белорусские соломенные изделия, магниты из белорусских музеев, украшения и белорусская литература.

— Мы сильно спешили, потому что уезжали в начале сентября. Нужно было найти квартиру, оформить документы, чтобы устроить ребёнка в школу. Потом уже пришло осмысление: всё, мы уехали. Были периоды, когда я три дня бесконечно плакала с ощущением, что хочу домой.

Будто бы и всё хорошо: мы вместе, как-то устроились, ребёнок ходит в школу, но всё равно глаза на мокром месте. Но потом понемногу адаптировались, в том числе благодаря белорусам и белорускам, которые тут помогали.

— Как вы устроились в Польше?

— Ещё в Беларуси я получила новую специальность — фитнес-тренер. Теперь начала проводить онлайн-занятия, чему очень рада. Спорт, кстати, тоже спасает. Даёт ощущение, что ты сильная, что есть опора в теле.

Также у меня появилась идея своего развлекательного проекта на YouTube, для реализации которого я активно ищу спонсорскую поддержку. А муж ещё не определился с профессией и открыт для предложений в самых разных сферах — не только в СМИ.

— Планируете ли вернуться в Беларусь, когда это будет возможно? Какой видите нашу страну в будущем?

— Столько было надежд, что сейчас стараюсь не думать о том, как будет, ни на что не надеяться. Я хотела бы вернуться в Беларусь. Чтобы это была безопасная страна, в которой можно будет реализовывать свои мечты и проекты без давления — чтобы определённые люди не цеплялись и не влезали в твои дела.

Чтобы была свобода, вольный воздух, чтобы рождался креатив. Потому что под давлением ему сложно рождаться.

Хочется, чтобы в маленьких городках и деревнях было будущее, чтобы у людей там были хорошие условия для жизни и мотивация развиваться. Чтобы это было не только за счёт собственного желания, а поддерживалось, в том числе финансово.

• 4
• 0
• 0
• 0
• 0
• 2
• 0
• 1