Директор Витебского центра современного искусства Андрей Духовников переехал в Сербию — он рассказал о доносах в культуре, необразованности министров и о том, чей же Шагал
Андрей Духовников хоть и родился в Казахстане, но считает себя витебским художником — именно там он начал свою профессиональную деятельность и с нежностью рисовал улицы города, который стал во всех смыслах родным. С такой же любовью Духовников включился в своё время в разработку концепции Витебского центра современного искусства, директором которого был до 2023 года. Сегодня художник вместе со своей семьёй вынужденно живёт в Сербии.
Художник Андрей Духовников. Фото Игоря Барсукова.
Мы поговорили о том, как и за что его выживали с родины, о состоянии современного искусства в Беларуси, доносах Бондаревой, о министрах культуры, «Славянском базаре», награде из рук Лукашенко, заработке в эмиграции и, конечно, о Шагале.
«Намекнули, что с моим бэкграундом я хорошо если дворником устроюсь в Витебске»
«Наша Ніва»: Вы были бессменным директором Витебского центра современного искусства с 2009‑го по 2023 год. Вас знали как признанного художника. Как так вышло, что в 2024‑м вы оказались в Сербии?
Андрей Духовников: Изначально меня позвали в Сербию просто на пленэры — я таким образом выезжал в разные страны Европы. И вот, закончив свои дела на «Славянском базаре» [в 2023‑м — НН], я пошел оформлять заявление на отпуск. Ну, и понес его начальнику отдела культуры Наталье Шиенок. Не буду вдаваться в детали, но там сказали, что мне, мол, лучше совсем уволиться. Якобы накопилось у меня косяков как у директора.
У меня, конечно, тогда такой выброс адреналина случился… Помню, сказал, раз я сильно кого-то напрягаю, то пойду тогда детям преподавать искусство где-нибудь. Но мне намекнули, что с моим бэкграундом я хорошо если дворником устроюсь в Витебске.
Я после этого месяца два на даче просидел, один. Даже семья уехала — со мной невыносимо было рядом находиться. Цветы поливал там, кормил кота.
При этом в музее какие-то проверки начались уже после моего увольнения, пошли слухи, что чуть ли не уголовное дело на меня заведут, какие-то намеки начались… Хотя до этого госконтроль 500 раз меня проверял, поэтому я ничего не боялся. Я знал, что если бы они захотели, то приписали бы максимум, что я там кому-то несвоевременно премии выписал, не так составил отчет, но ничего серьезного у них на меня быть не могло.
Жена, конечно, за меня сильно переживала. Особенно после смерти в заключении Алеся Пушкина, с которым я дружил.
Сначала я действительно поехал в Сербию на пленэры, познакомился там с большим количеством художников, людей, близких мне по духу. Понял, что мне там очень классно. А потом ко всему прочему закрыли частную школу, где учился наш сын. Мы решили, что больше ему нечего ловить в плане образования в Беларуси.
Так в начале 2024‑го было решено переезжать и продавать нашу квартиру. Хотя мы никогда не собирались уезжать. Я думал сам уйти из музея со временем, чтобы снова плотнее заниматься искусством. Плюс у меня были бизнес-планы по развитию в Витебске арт-туризма, я уже и концепт прописывал…
«Доносы на меня начали поступать как от художников, так и от таких персон, как Ольга Бондарева»
«НН»: Чем вы так насолили витебским чиновникам?
АД: Знаете, я по своей сути конформист. Я со всеми могу договориться. Мы по этой причине часто дискутировали с Алесем Пушкиным, потому что он такой — более радикальный, националистический. Мы с ним несколько лет даже не разговаривали, потому что было такое: «русских всех погоним!» А у меня мама русская, что мне делать? Я против таких радикальных вещей.
Я — человек мира. Поэтому, когда в 2020‑м все начало раскручиваться, мы выходили к художественному музею не с бело-красно-белым флагом, а с белыми полотнами. Но и это тогда, конечно, сфотографировали и куда надо донесли. Мне сразу же стали звонить и говорить, что как директор музея я не должен так себя вести.
Плюс сразу после выборов пропал один наш молодой художник. Тогда я уже знал, что людей арестовывали. Стал звонить повсюду: в исполком, в милицию… И мы на имя мэра письмо написали — такое деликатное, где просили объяснить нам, что в городе происходит. И я был одним из тех, кто решился подписаться под тем письмом, и потом мне его, конечно, припомнили.
Я оказался слишком неудобным, часто ездил в Европу и США на различные мероприятия — пленэры, конференции.
Да и доносы на меня начали поступать — как от художников, так и от таких персон, как Ольга Бондарева. Она написала, например, что у нас на выставке идет пропаганда ЛГБТ. Или был такой донос, что в Витебске следует вовсе закрыть «музей Малевича», так как Малевич в 1913 году сотрудничал с журналом «Анархия».
На работе в целом была нездоровая атмосфера — такая, чернильная, липкая, грязная. Постоянно какие-то подозрительные женщины с начесом заходили, что-то у нас фотографировали… Знакомые еще удивлялись, как я могу продолжать работать. Но у меня было самооправдание: я остаюсь ради продолжения дела.
Коллектив Андрея Духовникова в 2020-м. Фото: belta.by
Но уже для меня самого перебором стало, когда в 2022 году, когда шла война в Украине, к нам обратились российские фотографы с предложением сделать выставку об их солдатах на БТРах. Я им отказал, сказал, что не наш формат. И там тогда совсем трэш начался: на меня бегали и жаловались вовсю.
«НН»: Эти события как-то повлияли на ваши взгляды?
АД: Знаете, я никогда особо не был в политике. Но я всегда был за справедливость. И за свободу личности.
И я помню ковидную историю. Работу ведь никто не останавливал, и представьте, у нас четыре-пять посетителей в месяц, а музей открыт. И все смотрители — пенсионеры. Я их, конечно, сам отправил по домам, и мы устраивали с другими сотрудниками дежурства по очереди. Когда одновременно приходили программист и я, то у каждого был свой вход — мы не пересекались, чтобы вирусы не передавать. Было страшно: у меня был маленький сын, а я видел, что вокруг умирают люди. Знал, что происходит с медициной: как учителя шили врачам форму из спанбонда, как наши дети медикам еду возили…
А потом эти неприкрытые фальсификации. И столько людей пострадало. В Витебске было более лайтово на контрасте с Минском, но все равно. Того же витебского врача Владимира Мартова как в итоге трясли…
«Пяти минут с министрами культуры было достаточно, чтобы понять, что говорить с ними о витебской школе, об искусстве бессмысленно»
«НН»: Вы поработали при разных министрах культуры, от Павла Латушко до Анатолия Маркевича — сказывалась ли их сменяемость на работе музея?
АД: О Бондаре и Маркевиче у меня только одна мысль — это ну совсем никакие министры. Они разговаривали чисто шаблонами, улыбались, любили, когда им дарили сувениры. Возможно, они и хотели сделать что-то хорошее. Сам я при любой возможности лоббировал наши интересы: нам нужно это и то. Но пяти минут с ними было достаточно, чтобы понять, что говорить с ними о витебской школе, об искусстве бессмысленно.
В 2020-м, кстати, наш коллектив [Витебского центра современного искусства] успел получить спецпремию Лукашенко «За духовное возрождение». Я тогда поехал в Минск и пережил это как-то, получил эту грамоту с установками, которым еще бабушка учила — скрестив пальцы в кармане.
Павел же Латушко, можно сказать, крестный отец нашего музея. Я его очень уважаю. Он, будучи министром, приезжал на закрытие «Славянского», и мне удалось сунуть ему в руки распечатанную концепцию музея. И все очень быстро закрутилось — оперативно выделили деньги на проектирование. Но уже на достроенный музей Латушко так и не доехал посмотреть, хотя я приглашал.
Для кого-то может прозвучать сюрпризом, но вторым человеком, который нам сильно помогал, была Ирина Дрига. О ней много пакостей рассказано, и я думаю, они имели место, но в историю с Витебским музеем она активно включилась. По указанию Пал Палыча, думаю. При том, что Дригу наши в Витебске все сильно боялись, а я ей экскурсии проводил. А мне просто нет разницы, с кем разговаривать ради хорошего дела.
«НН»: Что сегодня происходит с Витебским центром современного искусства? Вы следите?
АД: Как отдельной единицы его уже нет. Витебский центр современного искусства включал пять филиалов. И еще до того, как я уехал, шли разговоры об оптимизации. Но мы тогда настаивали, что нельзя смешивать и Шагала, и Малевича, и художественное училище, и современных художников в одну кучу. Такая была концепция.
Но теперь все это смешали, и все работает под брендом музея Марка Шагала. Не знаю, сильно ли довольна нынешний директор Ирина Воронова, что под ее руководством оказалось сразу семь филиалов. Хотя арт-пространство на Толстого, 7 сейчас на реконструкции, и его, может, в будущем вообще под что-то другое отожмут.
Фото: vkurier.by
«Все время приходилось как-то сглаживать углы между художниками и чиновниками»
«НН»: Центр современного искусства закрыли и в Минске. О чем для вас свидетельствует такая тенденция?
АД: Такое не только у нас. В России вон в Третьяковской галерее закрыли отдел новейших течений.
Как мне часто говорило мое руководство, вы, современные художники, неуправляемые. Что в следующий раз выкинет художник, никто не знает. У нас же хватало разных скандалов всегда — вспомните, как в Витебске сварили холодец в форме головы Ленина. Мне все время приходилось как-то сглаживать углы между художниками и чиновниками, приходилось извиняться за художников. Но современное искусство вовсе не имеет смысла, если оно не свободно.
Когда-то у меня состоялась встреча с искусствоведом — хорошим таким куратором современного искусства. Когда он приезжал в Беларусь изучать нашу реальность. Он тогда сказал, что белорусское искусство будет никому не интересно в мире, пока это будет искусство украшательства, эстетики, дизайна. У нас очень хорошая школа и художники очень высокого уровня, но часто, по понятным причинам, нет актуальности. А современное искусство не может существовать без актуальности.
У нас все такое травоядное, и лишь единицы художников способны что-то сказать. И они уже до 2020‑го были неудобными, а потом вообще чистки начались, исключения из Союза художников — вся эта мерзость.
«Славянский базар» давно перестал существовать в том идейном виде, каким его задумывал Родион Михайлович Бас»
«НН»: Как вам живется с пониманием, что ваш многолетний труд пошел под откос? С наблюдениями за тем, во что превратился тот же «Славянский базар», к которому вы имели отношение? Что на тот же «Осенний салон» теперь попадают исключительно идеологически верные художники, которые не проштрафились?
АД: «Славянский базар» давно перестал существовать в том идейном виде, каким его задумывал Родион Михайлович Бас. В том масштабе.
Для меня лично «Славянский базар» умер, когда они убрали ночные концерты с джазом. Зато началось засилье попсы, шансона, артистов третьего сорта. А я помню времена, когда там действительно были живые, талантливые артисты — «Машина времени», Алла Пугачева… А сейчас ведь потолок фестиваля — это Басков и Газманов.
С искусством реалии таковы, что многие артисты эмигрировали, многим не дают выставляться, а другие коллеги воспользовались этим социальным лифтом — заняли свободную нишу, которую бы никогда не смогли занять в нормальных условиях. Все это наша история, и от этого никуда не деться. Я точно знаю, что многие художники работают в стол, и главное, чтобы в нужное время об их работах узнали. Чтобы это все изучалось как часть белорусской культуры.
За кого я точно спокоен, так это за белорусскую молодежь. Она у нас замечательная. Их можно запугать лишением стипендии, общежития, но таким образом зарождается андеграунд. Потому что невозможно полностью задушить творческое течение.
Когда я сам был представителем молодежи во время перестройки, казалось, что вокруг вообще болото страшное и ничего невозможно. Мне как молодому художнику не верилось, что у меня будут возможности выставляться. Но потом они появились.
Знаете, я очень люблю поэта Иосифа Бродского, и когда его отправляли в ссылку, Анна Ахматова произнесла такую фразу: «Боже, какую биографию делают нашему рыжему!» Так и у сегодняшних творцов из Беларуси идет формирование биографии. И можно, конечно, охать, что все печально и страшно, а можно пережить это. Я сейчас в Сербии, и здесь на моих глазах разворачивается история, где в том числе молодежь побеждает старые устои.
«У меня есть несколько жизненных девизов, и один из них — хорошо там, где я есть»
«НН»: Что вы смогли забрать с собой, а что оставили в Витебске?
АД: Одних книг перевезли с собой 700 килограммов. Когда мы квартиру продавали, разобрали в том числе мебель, а она у нас дизайнерская. Огромное количество фотографий, все мои картины, само собой. Документы, которые касались музея, я все там оставил. Передал в архивы.
В Суботице мы нашли для сына арт-колледж, поэтому здесь и осели. И знаете, этот город очень похож на Витебск по внутренним ощущениям. Плюс, как и в Витебске, мы здесь живем в центре. Бывший гараж я смог переделать в мастерскую. Я считаю, нам очень повезло.
«НН»: Насколько вы финансово устойчивы там? Можете жить на то, что зарабатываете искусством?
АД: Мне повезло, что я сразу интегрировался в сербскую среду. Ведь здесь много русских, и они годами живут исключительно в своем комьюнити: собираются чисто русскими художниками, обсуждают свои проблемы, открывают салоны от русских русским, продают русские пельмени… И они не пытаются интегрироваться, учить сербский язык. И есть в этом нечто высокомерное, их такой имперский шовинизм.
Благодаря тому, что я сразу влился в местное сообщество, еще не зная сербского, у меня пошли здесь пленэры, организуются выставки, время от времени различные коллекционеры приобретают мои картины. Плюс периодически я читаю лекции по искусству, пишу тексты и сам курирую арт-проекты. К тому же у меня есть ученики — немного, но имеются. Так и выживаем.
«НН»: Недавно вы выпустили авторский набор открыток о Витебске. Рисовали свой любимый город почти по памяти. Сложно ли вам без почвы под ногами, которая как раз и давала столько вдохновения для творчества?
АД: Знаете, у меня есть несколько жизненных девизов, и один из них — хорошо там, где я есть. И где я, там и Витебск, там Беларусь. Я никакой не сербский художник, я всегда говорю, что я из Витебска. И город никуда не денется, переживет нас еще 500 раз. Невозможно строить свою жизнь в страданиях и ожидании, потому что так мы теряем свое время. И нам никто его не вернет.
Конечно, сначала и я немного пострадал, побыл в депрессии — просто лежал на диване, набрал 15 килограммов. Но потом постарался организовать свою жизнь так, чтобы у меня просто не оставалось времени тосковать. Господь дал мне возможность прожить еще одну какую-то совсем другую жизнь. И вам тоже. Пока молодые, красивые, не время грустить и заниматься самобичеванием из-за каких-то обстоятельств.
В Сербии, кстати, прекрасный климат — ноябрь, а у нас вон розы цветут.
Картина Андрея Духовникова «И опустеют наши дома»
«Мышление граждан Российской Федерации всегда было и остается абсолютно имперским»
«НН»: Вы — специалист по Казимиру Малевичу и Марку Шагалу. Не так давно ведущий Леонид Парфенов назвал второго русским художником. Так чей же Шагал?
АД: Так сложилось, что мышление граждан Российской Федерации всегда было и остается абсолютно имперским. Это на генетическом уровне у них. И они всегда самые лучшие, даже если конкретный человек из себя ничего не представляет. И Парфенов здесь не исключение — он рассуждает абсолютно по-имперски. Причем русским может быть абсолютно все равно на какого-то своего талантливого художника, но если кто-то стал всемирно известным, то им прямо необходимо присвоить это себе. Таким образом они подтверждают, что они, русские, кем-то являются.
Но Шагал родился где? В Витебске. Он вырос в идишской культуре со своим языком, сказками и легендами. Он не супер хорошо говорил по-русски. И его витебская сущность пробивалась в его творчестве и тогда, когда он уже жил в Европе. Это было творчество витебского человека, не русского. По сути, ему было фиолетово и на Россию, и на СССР, и на Беларусь. Но только не на Витебск.
Белорусов, конечно, высказывание Парфенова сильно задело. Может, это и хорошо. Так мы учимся себя отстаивать. Но есть у нас и свой внутренний снобизм. Я как витебский художник всегда спрашиваю у столичных: а сколько коллег из Витебска знаете? А из Могилева, а из Гомеля? И обычно мало кто может назвать много имен. Есть у нас минскоцентричность: если из столичного круга художников кто-то сделал перформанс, то это, конечно, масштаб! И Академия искусств — это уровень, не то что художественно-графический факультет в Витебске. И в этом плане мы ничем не лучше тех, кто все измеряет исключительно Москвой или Питером.
Фото: belta.by
«НН»: Сейчас вы готовитесь к участию в Парижской биеннале?
АД: Да, это моя мечта, как раз в мой юбилейный год: мне исполняется 60. Также готовлюсь к биеннале в Лондоне. И было бы здорово попасть еще и в Будапеште, потому что от нас туда всего три часа езды.
В целом, конечно, хотелось бы, чтобы у белорусских художников было больше возможностей выставляться в Европе. Шагал почему стал Шагалом? Потому что о нем узнали в мире. То же и с Малевичем — они вышли за пределы своей земли. Если белорусы будут организовывать выставки исключительно для белорусов, из этого ничего не выйдет.
В этом контексте желаю успехов Сергею Долгушеву с идеей открытия постоянной галереи в Варшаве, где могли бы выставляться наши художники. Художнику нужен зритель, его отсутствие для творца подобно смерти.
И художникам банально нужна институциональная поддержка, потому что без нее трудно выставиться где-то еще: современная система такова, что у тебя должна быть поддержка определенной галереи, чтобы ты мог продвигать свое творчество дальше. Сержук очень горит этой идеей, другое дело, что нужно найти еще под это помещение, финансы. Но пусть бы здесь все получилось. Это стало бы огромной поддержкой для белорусских художников, в этом большой потенциал.