«Депрессия в колонии — явление страшное». Федута рассказал об Андрее Поднебенном, покончившем за решёткой жизнь самоубийством

В нашей колонии покончил с собой «бэчер». «Бэчерами» [от бел-чырвона-белага сцяга] называли всех «политических» те из осужденных, кто стремился подчеркнуть, что не разделяет наших взглядов. […]

Я его знал, как мне казалось. Андрей Поднебенный его звали. Он был гражданином России, а отбывал срок сразу по целому букету статей: здесь и 369 (оскорбление представителя власти), и 368 (оскорбление президента Республики Беларусь), акт терроризма, разжигание национальной розни, создание экстремистского формирования и участие в нет, и т.д., и т.п.

Ни на террориста, ни на разжигателя страстей Андрей похож не был. Высокий, спокойный, интеллигентный, судя по всему, много читавший и еще больше думавший. Ему было тридцать семь лет. Символический возраст.

Наши отряды располагались в соседних отрядах — шестой, мой, и восемнадцатый — Андрея. Мы часто разговаривали. В основном, о каких-то политэкономических проблемах, в которых он разбирался намного лучше меня. Но заканчивалось все одинаково. Андрей спрашивал меня:

— Иосифович, как Вы думаете, когда это кончится?

И, о чем бы ни шел разговор — о русско-украинской войне или о сроках нашей отсидки, — я говорил приблизительно одно и то же:

— Не знаю, Андрей. Не знаю.

Я говорил правду. Я действительно ничего не знал.

И Андрей, высокий, худой, разворачивался и уходил.

У него на свободе осталось двое, кажется, детей. И он не «грелся» (как и всем осужденным по террористическим статьям, ему были запрещены денежные переводы).

Андрея не водили на «промку» — в производственную зону. Он подметал двор. Мы были с ним коллегами: я числился уборщиком в цеху.

А потом меня увезли в республиканскую больницу для осужденных. Врачи колонии решили провести мое полное обследование.

Через два с половиной недели я вернулся. И через еще несколько дней был поражен слухом, прошедшим по всей колонии: в штрафном изоляторе покончил с собой «бэчер».

Любое самоубийство, и даже попытка самоубийства, — для администрации штука неприятная. Приезжают прокуроры, следователи, нужно заполнять бумажки. Тут еще проблема в том, что речь идет о «бэчере» — то есть, дело все равно получит огласку. И, наконец, случилось это практически после первого «транша» освобожденных «имени Дональда Федоровича Трампа». То есть, в тот момент, когда практически у всех политзэков появилась хоть какая-то надежда.

Мы никогда не узнаем, что случилось на самом деле. Что подтолкнуло Андрея на шаг, который мог быть продиктован только совершенным отчаянием.

Говорили, что якобы он успел получить какое-то письмо из дома. Но что могло случиться, чтобы молодой мужик, сохранявший спокойствие после оглашения приговора о шестнадцати с лишним годах заключения, вдруг впал в такую депрессию, что решился наложить на себя руки?

Депрессия в колонии — явление страшное. В моем отряде мужик, потерявший в течение одного месяца жену и мать, пытался перерезать себе горло, и только незнание собственной анатомии не позволило ему умереть. Но там — две такие страшные потери, и двое несовершеннолетних детей, которых отдали в детский дом. А с Андреем — что?

Не знаю.

Знаю лишь, что это не выход.

• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 26
• 0
• 0