Актёр Толстиков: На показе, когда пришли в основном российские зрители — публика смеялась. А когда были белорусы, Тихановская — стояла полная тишина
Актёр в интервью «Солидарности» рассказал про белорусскую душу в эмиграции, любовь к языку на генетическом уровне, трудности «перевода» для зрителей за границей, для кого хочет быть полезным. И стоит ли перед ним выбор между театром и супермаркетом.
В Беларуси у Сергея Толстикова была любимая работа: театр, кино, музыкальные клипы. Более 25 лет творческого опыта. Гастроли, мечты, планы.
В 2020‑м в знак поддержки мирного протеста вместе с коллегами по Новому драматическому театру они устроили забастовку — и были уволены, фактически выброшены из профессии, так как попали в негласные «черные списки». А еще через год после съемок в Вильнюсе выяснилось, что домой лучше не возвращаться.
«Наверное, это память предков во мне сидит»
— Зимой 2022 года вы приехали в Вильнюс на съемки сериала «Окрестина» Курейчика. Сейчас зима 2026-го, четыре года в эмиграции. Не обидно, что точкой невозврата стал случай, когда в медиа слили бэкстейдж — а сериал зрители так и не увидели?
— Я-то увидел пилотную серию, — улыбается Сергей. — И нет, не обидно. Обидно было в тот период, февраль-март 2022. Ведь ехал сюда с одним рюкзаком, дальше планировал из Беларуси уехать в Киев. И тут — публикуют видеосюжет, из Беларуси получаю тонкий намек, что не стоит возвращаться, потом началась война… Тогда был действительно космос и полная растерянность.
Маргарита Левчук сказала тогда: «Ты не обижайся на «Маланку» за бэкстейдж, еще скажешь спасибо». Время от времени действительно говорю. Но иногда и нет.
В любом случае я понимаю: может, что-то бы не сложилось и я не уехал бы в Украину. Но в Беларуси за обысками, за «вызовами на разговор» перспектива была одна — вопрос только, когда очередь подошла бы.
— Как сегодня, срослось ли с каким-то театром в Литве, или живете проектами?
— Постоянной работы в театре у меня нет. Хотел было устроиться в Виленский старый, реквизитором, друзья-актеры подсказали, что место есть. Актером — дело в том, что здесь театр, так сказать, более физического направления: актеры кувыркаются, танцуют — а я склонен больше к универсальной школе, российско-польской. Да и из-за состояния здоровья не потянул бы эти нагрузки.
Прошел собеседование, принес CV, дошло уже до директора — и тут застопорилось: не говорят ни да, ни нет. Приходил уже к служебному входу, как на работу, но с руководством так и не встретился. Понял в конце концов, что облом — взяли кого-то «своего». Ну, как сложилось, так сложилось.
Чтобы идти в литовскоязычный театр — это почти невозможно. Даже у тех, кто здесь живет много лет, есть ощутимый акцент, а требования очень высокие. У меня есть база, но речь, без постоянной практики, далека от идеальной. Так и с английским, кстати.
Но работаю с нашими, белорусскими актерами. С Маргаритой Сасим, которая здесь создала детский театр Mroj-Hall, получились две сказки, с Эмилией Пранскуте сделали постановку по Аверченко на русском языке, хотя я немного сопротивлялся.
И с Сережей Здоронковым два спектакля — в прошлом году еще поставили «Приключения Янины в сказочном лесу» (на русском и белорусском языках, но на белорусском, к сожалению, трудно его продавать, малый спрос), а теперь делаем «Чертову дочку» — этакую сказку для взрослых по белорусским нечистикам. 20 февраля в Вильнюсе покажем уже этот спектакль.
— Я видела вас в прошлом году в «Цесле», где рыдал весь зал. А относительно недавно — в легкой, комедийной «Пойдем ко мне». Показалось, что Цесля — более органичен для вас. Это из-за языка, или из-за темы?
— И то, и другое. «Цесля» — пьеса, которую моя бывшая жена Оля Королёнок вообще писала под меня. И история, которая затрагивает всех белорусов здесь. Что касается языка — наверное, это память предков во мне сидит.
Хотя послушайте, какая память, если я вырос в Могилеве, абсолютно русскоязычном городе? А потом работал в Витебске, тоже одном из самых русскоязычных городов у нас — и уже оттуда перешел в Новый драматический, театр «Дзе-Я?».
Помню, как режиссер Виталий Барковский спрашивал, как у меня с белорусским языком. А я и не знаю.
Дали белорусскоязычную пьесу — и она такая родненькая! Потом с Николаем Труханом в театре «Дзе-Я?» — трилогия по Алехновичу, Шекспир и «Мертвые души» по-белорусски… Потом даже стало трудно по-русски играть.
Поэтому, наверное, на генетическом уровне что-то заложено. Или от матери — она из-под Вильнюса, или по отцовской линии — он из-под Мстиславля, но в целом перемешаны литовская, белорусская, российская, польская линии.
«Люди просто плакали, выходили из зала, потому что не могли сдержать эмоций»
— «Цеслю» вы показывали не только в Вильнюсе, но и в Варшаве. Есть разница в восприятии?
— Да, мы отыграли в Варшаве в Музее свободной Беларуси. Там другая публика. Она по большей части сытая белорусским театром, потому что в Польше и Купаловцы, и BY театр Андрея Новика, Юра Диваков со своими проектами, белорусские театры в Люблине, Познани, в Лодзи, Вроцлаве, Кракове.
Нас спасло то, что друг друга давно не видели, и по «сарафанному радио» собрались дружелюбные, заинтересованные зрители. Поэтому получилось еще показать театральный эскиз малым составом на фестивале «ТУТАКА» — тоже понравился этот опыт. Может, и продолжение будет — но нужно приложить много усилий, чтобы не съездить в минус.
— За эти четыре года вы и снимались в кино, и озвучивали аудиосказки, и, конечно, выходили на театральную сцену в детских и взрослых постановках, причем в разных странах. Какая публика самая сложная?
— Многосторонний вопрос. Например, когда была читка «Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича» в Вильнюсе — пришли и белорусы, и много русских, и литовцы, для каждого было что-то свое интересное. Когда ее же устраивали в Берлине, я вообще не понял, как зритель нас воспринимает — билеты по 50‑80 евро, мы на сцене как в кабаре. А люди сидят, пьют шампанское, и понимают ли они нас, или вежливо хлопают в ладоши, кто знает.
«Тихари» ставила украинка Саша Денисова, труппа была интернациональная: белорусы Илья Ясинский, Виталий Леонов, Марина Здоронкова и я, россиянин Александр Филипенко, литовцы Андрус Даряла и Саша Метальникова.
И была там сцена, когда выходят ОМОНовцы и танцуют.
Я «тихаровскую» тему хорошо знаю, ходил на марши и «вкус» тот ощутил на себе. Говорю: для белорусов будет триггер.
На одном показе, когда пришли по большей части российские зрители — публика смеялась. А второй, когда были белорусы, Светлана Тихановская в том числе — стояла полная тишина…
Когда же пошли монологи, люди просто плакали, выходили из зала, потому что не могли сдержать эмоций.
На «Цесле», когда приходили литовцы, которых я знаю как преподаватель театральной студии для взрослых — сказали: «Знаешь, все понятно». И это уже хорошо. Если бы получилось с каждым провести беседу, с литовцами — про 13 января, с россиянами — про Болотную площадь, — восприятие было бы более глубоким. Но невозможно подготовить либретто для каждой категории зрителей.
А для белорусов спектакль шел на разрыв, некоторые приходили по 2‑3 раза. Особенно когда был показ как раз 9 августа — это уже была не только культурная, но и политическая акция, эффект которой умножился в несколько раз. И тема отцов и детей многим болит. Да и у меня тем временем отец умер. Очень трудно было играть. Режиссер говорит: когда прорывает на слезы, не нужно сдерживаться…
Детям очень хорошо зашла сказка про Яну в сказочном лесу, потому что там про важные вещи, вроде буллинга, герои говорят простыми словами.
Хотя тоже есть разница. Наши дети, белорусские — более сдержанные. Литовцы — более раскрепощенные. И если им неинтересно, они не сидят молча, подбадривают друг друга: «Мама сказала, еще полчаса, и все». И как тут сказать, какая публика более сложная?
— Кстати, о детях. Уже четвертый сезон в Вильнюсе работает фольклорно-театральная студия «Ў нескладовае», где преподаете вы с Вячкой Красулиным. Нужно ли театр детям в эмиграции?
— Четвертый сезон — должно быть, самый непростой. Потому что за это время появилось много студий, у родителей и детей есть выбор. А из наших членов хорошая часть учеников повзрослели, во взрослую студию им еще рано, а с нами не очень интересно. И если прошлый сезон мы закончили вдвоем, то на эти Рождество — занимались только трое.
Может, и родители немного обиделись, потому что на предпоследнем спектакле дети были неподготовленные, не выучили до конца слова, а я им ничего не подсказывал, как на репетициях. Но, на мой взгляд, это хорошее испытание. Чтобы ученики поняли, что актерская работа — это не только весело, не только Леонардо ди Каприо и Гарри Поттер, но еще это ответственно и непросто.
Те, с кем мы прошли период в три года, это уже осознают, а новеньких надо учить. Надеюсь, что получится. Я готов работать ради каждого ребенка, кому на самом деле интересны эти занятия, потому что смотрю на «моих» — и виден их актерский рост.
Кстати, сейчас берем новую постановку и объявляем кастинг детей 7—12 лет. Весной планируем показать с ними «Новые приключения старых знакомых» по пьесе Петра Васюченко, про Колобка, но в других обстоятельствах.
«Я не понимаю театр, которому ничего не болит»
— 23 года вы служили в Новом драматическом театре. Веская цифра, самое меньшее пенсионный стаж. Сейчас следите за событиями в театральном пространстве Беларуси, или уже все, отрезанный ломоть?
— Мне не за кем особо следить. Больше знаю, что сделала труппа Вольных Купаловцев, что делают белорусские актеры в Польше, чем про то, что происходит в Беларуси.
Но время от времени Фейсбук подкидывает (кто-то меня еще не выкинул из друзей и не боится тегнуть) сведения про постановки Нового драматического.
Ну что тут сказать. Про театр имени Янки Купалы вообще промолчу — это геноцид театра как такового. Что касается остальных, тенденция — ставить то, что продается.
Еще до 2020 года Лукашенко же говорил, чтобы театры выходили на самоокупаемость. Сейчас это действует. И поэтому — песни, пляски и это все. Если бы в каждое помещение по «Хорошках» и по «Христофору» — все было бы, как им нравится.
А я не понимаю театр, которому ничего не болит. Не понимаю этого возвращения в начало 2000-х.
— К тому же в белорусских театрах все меньше белорусского. Даже «Колосовский» театр в Витебске сдался, в Театре белорусской драматургии новая директор анонсировала постановки по-русски.
— Не сомневаюсь, что поставят. Стопудово добьют белорусскоязычный театр, то что от него осталось.
Никаких перспектив развития там сейчас не вижу. Даже при наилучших раскладах, если все изменится и если вернется часть актеров и режиссеров — нужны основательные реформы.
Может, найдется хороший архитектор, который сумеет не разрушать все, а трансформировать. Но все равно не должно быть, простите, разгильдяйства: ат, дадут деньги — и что поставим, то поставим. Главное, чтобы худсовет принял и десять раз спектакль отыграли, тогда он состоялся. Или пришел кто-то, неважно.
Зачем это? Ради чего расходовать бешеные ресурсы?
«Чтобы изменились не только вынужденные эмигранты»
— Актерство — мягко говоря, совсем не хлебная профессия для эмигранта. Как тогда выживать и что мотивирует не опускать руки, а не идти в такси или на кассу в Lidl?
— Пока были силы, во время театральных вакаций я работал на сборе металлоконструкций, — высокие зарплаты, но и физически очень тяжелая работа. Сейчас здоровье не позволяет. Такси стопроцентно отменяется, а вот касса в супермаркете — не самый плохой вариант. (Смеется).
Не знаю. Наши ребята кто где. Вспомнили, кто что может и умеет: Дима Рачковский занимается съемочной работой на телеканале, Сергей Здоронков в концертном зале монтировщиком.
По большей части это все равно то, что близко к театру. Не потому, что мы такие рафинированные, а потому, что театр забирает почти все время.
Что мотивирует? Как раз то, что ничего другого не умею. Театр — мое, то, что я способен и смогу делать интересно. И однозначно это лучше, чем буду сидеть, тупить на кассе.
— Извините за меркантильный уклон, но все равно — белорусский театр разве не про деньги. А про что? Театр сегодня — оружие, или отдушина, или психотерапия, а может что-то другое?
— Когда только приехал и остался в Вильнюсе, друг задавал подобный вопрос: Сержук, а что ты хочешь? Я задумался и ответил только через день. Но тот ответ действенный и сегодня.
Прежде всего — я хочу быть полезным. Можно было бы не заниматься театральной студией, которая не приносит никаких дивидендов. Или пойти работать в зоопарк — там знание литовского не обязательное условие. Но я люблю и умею работать в театре.
Театр и все то, что мы делаем, считаю, процентов на 70 приносит пользу белорусам. То это нужно для того, чтобы не забывать, что мы белорусы, чтобы находить здесь белорусские души.
— В прошлом году BYSOL устраивал сбор в вашу поддержку. Как я понимаю, было стечение ряда проблем: период без работы, вопросы со здоровьем… Получилось ли справиться с болезнью?
— Здесь я должен объяснить, что дело не только в ней. В прошлом году, после того, как ученики ушли на вакации, у меня три месяца получились совсем без работы — и после обязательных выплат на медстраховку, квартиру, проезд просто не было за что жить.
Как раз пошло обострение артрита, колени не дали бы заниматься тяжелой физической работой… А до сентября нужно было хоть как-то дотянуть. Благодаря сбору на BYSOL перетерпел этот тяжелый период, а с лечением болячек дальше уже разбираюсь сам.
С артритом Сергей живет уже не первый год, поэтому в рюкзаке всегда с собой — уколы и таблетки. «Таблетосы ибупрофена — это мои сосательные конфеты. Но ведь все время пить одни таблетки нельзя, потому что рано или поздно отвалятся почки», — грустно шутит он.
В 2022 году белорус сделал было операцию в Латвии — стало лучше, но ведь болезнь не остановилась. После ряда обследований в Литве выяснилось, что здесь большинство клиник не делает нужной белорусу операции, а в частных медцентрах, где возьмутся, это стоит несколько тысяч евро.
Он не сдается и ищет варианты. Однако на проблемах со здоровьем просит не сосредотачиваться: «Точка здесь не поставлена».
— Если в Беларуси изменится ситуация — задумывались, вернуться или остаться?
— У меня в этом плане ничего не поменялось, что четыре года назад, что сейчас. Я хочу вернуться.
Хочу поделиться тем опытом, который получил за границей. Чтобы изменились не только вынужденные эмигранты, но и белорусы, которые остались и которых много лет кормят этим: мол, есть Нарочь и Сож, есть Припять — и все, никуда тебе больше не нужно, зачем тебе море, Европа эта и т.д.
Я увидел во многих странах, как белорусы хорошо ассимилируются — в любых условиях и обстоятельствах. Хотя в Камбоджу белоруса закинь, он адаптируется и возьмет полезный опыт, какие-то вещи, которые хорошо было бы реализовать у нас.
Боюсь только, что не хватит здоровья, чтобы заниматься восстановлением театра. Тогда попробовал бы быть полезным, но в каком-то лайтовом режиме. Не так, что лег и отдыхаешь; все нужно какое-то занятие. Может, придумаю себе для души, как тот Цесля?
Комментарии