Галина Дербыш говорила прокурору: «Как умру, буду ко всем вам ночью приходить». И жизнь уже догнала ее судью и свидетелей. История пенсионерки, которой дали 20 лет колонии
Пять лет за решеткой, неожиданное освобождение с депортацией и новая жизнь в чужой стране. В колонии ей годами не оказывали медицинской помощи, а польские врачи после освобождения скажут: жить оставалось всего несколько месяцев.
После тюрьмы бывшая политзаключенная пенсионерка Галина Дербыш оказалась в Белостоке — с одним чемоданом, страхом перед людьми и недоверием ко всем вокруг. Теперь она начинает жизнь заново: шьет лежаки для животных, готовит еду для бездомных и осторожно учится снова дышать на свободе.
В беседе с «Нашай Нівай» Галина Дербыш рассказывает о свободе после тюрьмы, предательстве своих и снах в СИЗО КГБ.
Пенсионерку Галину Дербыш власти Беларуси обвинили в попытке захватить власть и приговорили к 20 годам заключения по «делу Автуховича». 11 сентября 2025 года Дербыш была освобождена из колонии в результате переговоров белорусских властей с США. Она вместе с группой других политзаключенных была принудительно вывезена из Беларуси в Литву.
«Когда столкнулась с людьми после освобождения, поняла: мне легче с котами и собаками»
Мы встретились с Галиной Дербыш в морозном, заснеженном Белостоке. Здесь она оказалась недавно.
Галина идет по скрипучему снегу домой. В руках — пакеты.
— В местных секондах покупаю одежду, пледы, поролон. Из всего этого сошью несколько лежаков для котов, потом отвезу волонтерам. В Гродно я много помогала тем, кто спасал бродячих животных, — говорит она.
— В вашем родном Обухово вас называли «Матерь Терезой» за то, что вы спасали животных. Вы здесь продолжаете свое волонтерское дело?
— Я не могу иначе. Когда столкнулась с людьми после освобождения, поняла: мне легче с котами и собаками.
Но мне повезло: знакомая свела меня с польским фондом «Диалог». Президент фонда Михал Гавел взял меня под опеку. Таких людей, как он, мало, у него большое сердце. Он мне посоветовал не замыкаться одной дома, но я пока не могу «в люди» — я их боюсь. Поэтому мне предложили готовить еду для бездомных при фонде. Людей там немного, можно потихоньку привыкать. А еще я шью лежаки для животных. Скоро мне должны дать кота из приюта — я уже подготовила ему место в доме, будем жить вдвоем.
— У вас в Гродно на момент посадки было 16 котов.
— Да. Возьмешь кота на передержку, подлечишь, подкормишь — и потом жалко отдавать. Симба, Чувак… Я всех помню. Теперь за ними смотрит мой муж, дочь помогает.
Был такой случай. Когда меня судили, к нашему дому приехала пропагандистка Ксения Лебедева. Мой муж косил траву во дворе, а она перелезла через забор, лезла к нему и пыталась поговорить. Муж пригрозил ей косой и выгнал.
Потом ее еще потягали по судам за то, что она залезла на частную территорию. Мой муж не верил ни в какие гадости, которые про меня говорили после ареста. Говорил, что только ради меня и живет.
Ему сейчас 71 год. Не знаю, увидимся ли еще — разве что если все изменится и я вернусь в Беларусь.
— Как вам здесь, далеко от родных?
— Я еще не могу привыкнуть к свободе, сначала у меня даже было ощущение, что я попала во вторую колонию. У меня здесь есть вторая дочь, она живет в Белостоке, навещает, помогает чем может. Есть и знакомые из Гродно — еще из «прошлой жизни». Но все равно тяжело. Ты привык жить в своем доме, в своем огороде ковыряться, цветы сажать — у меня был свой сад, много роз. А теперь ловишь себя на мысли: а если умрешь — то где тебя похоронят? Иногда становится страшно от того, что в такие годы нужно начинать все с нуля.
«Доверие в моей жизни обернулось трагедией»
Мы заходим в однокомнатную квартиру: комната, соединенная с маленькой кухней, белые стены, вазоны на подоконнике. Диван, стол с двумя креслами, шкаф — все простое и практичное. На полу возле батареи — лежанка: место для будущего питомца.
— Эту квартиру мне помогла получить фундация «Диалог». Два месяца я здесь прожила, теперь буду платить только коммунальные. А скоро я перееду в другую квартиру, которую мне дали власти Белостока благодаря усилиям Павла Латушко, Михала Гавела и «Спульноты польской». Сейчас там ремонт, который делает фундация. Я всем очень благодарна за такую помощь, — объясняет Галина.
До задержания Галина жила в Обухово, 25 лет работала в финансовой сфере: бухгалтером-ревизором и главным бухгалтером. Возглавляла контрольно-ревизионную службу Союза поляков.
— Я всю жизнь честно работала и никогда не нарушала законов. А на старости лет меня сделали «врагом народа». Собрали пенсионеров со всей Беларуси и сделали «организованную преступную группировку». Когда была в колонии, мне передавали приветы из моих мест, мол, все Обухово за меня стоит. Значит, я неплохой человек.
— Вы много лет помогали знакомым и соседям: жалобы, обращения, защита прав. Наблюдали за выборами с 2010 года. Почему вам всегда было «больше всех надо»?
— Не знаю. Наверное, характер. Моя мама тоже людям помогала — видимо, ко мне перешло. Когда я начала работать бухгалтером, мама сказала: «Дочь, у тебя такая работа, но не забывай: бьешь — не добивай, гонишь — не догоняй». Я так и жила.
Дети шутили: «Мама, когда у нас закончится день открытых дверей?» А я отвечала: «Меня не станет — тогда и закончится». Кому-то написать заявление, кому-то подсказать, куда обратиться — я помогала всем.
— Вы еще и на мотоцикле активно ездили.
— Да, в молодости. Я училась в ДОСААФе и осталась в команде по мотоспорту. Но в 22 года разбилась на мотоцикле, чудом тогда выжила: ехала домой, попала в дождь, не вписалась в поворот. Мне даже ставили первую группу инвалидности — думали, что умру. Но доцент Третьяков меня спас, и правую руку тоже, потому что хотели отрезать.
Через несколько лет после аварии у меня нашли онкологию, клетки саркомы. Но благодаря врачам я прошла и это испытание и осталась жить.
— Прошло несколько месяцев после вашего освобождения. Какой у вас статус в Польше? Чем сейчас живете?
— Белорусских документов у меня нет. Мне выдали вместо паспорта лист А4 с фотографией, который был действителен только до определенной даты. Это все, что дало мне мое государство.
Сегодня я нахожусь в Белостоке как гражданка Польши, потому что у меня двойное гражданство и у меня есть польский паспорт. И я очень сочувствую белорусам, которые оказались в изгнании без документов и статуса: это страшная волокита. Мне в этом смысле проще.
В колонии всегда ходишь полуголодный, живешь на посылках от дочери. Думала, на свободе буду есть все самое вкусное, а теперь и есть не хочется. Сейчас я хожу по врачам, надо поправить здоровье после колонии, разобраться с зубами.
Польша дала мне социальное обеспечение — 1200 злотых в месяц (около 340 долларов. — НН). В Беларуси у меня забрали все. Дали штраф 800 базовых, это больше 12 тысяч долларов. Всю пенсию отбирали на его погашение. Но и этого не хватило, дочери пришлось доплачивать.
— Вы говорили, что здесь, в эмиграции, никому не доверяете. Почему?
— Потому что доверие в моей жизни уже обернулось трагедией. Я пустила Николая Автуховича переночевать в свой дом — и меня наказали за это 20 годами заключения.
После депортации я все еще как в скафандре. Никак не могу выйти из этого состояния. Я сидела за Беларусь. И когда оказалась на свободе, я не нашла среди белорусов сочувствия и теплоты. Кто не сидел — тот многого не понимает. Люди бывают добрые, помогают, но потом вылезает грязь: упреки, сплетни, подсчеты — кто кому что «должен». В какой-то момент я не выдержала и сказала: «Достаточно. Мне не нужна помощь, которая потом становится упреком».
Я пять лет была в тюрьме. Я не могла помочь тем, кто упрекает меня сейчас. Но за меня никто не сел. И это тоже правда.
Настоящую поддержку я почувствовала от поляков. Мне звонили, помогали деньгами, вещами, жильем.
«В колонии мне оставалось жить месяца два-три, не больше»
— На суде вы сказали, что знали Николая Автуховича только по фейсбуку. Почему решили пустить малознакомого человека переночевать в свой дом?
— Афганцы — это особая порода людей. Это мое поколение. У меня было много знакомых, служивших в Афганистане, в том числе одноклассники. Был и знакомый афганец, полковник, который знал Автуховича и рассказывал о нем.
Я верила, что это люди, которые не предадут и не обидят. Рядом с ними чувствуешь себя как за каменной стеной. Но в моей истории все обернулось против меня. Зная, чем это закончится, сегодня я бы уже не пустила его переночевать.
— 20 лет заключения — цифра, которую трудно осознать даже молодому человеку. Что вы почувствовали в момент оглашения приговора?
— Когда судья Максим Филатов огласил приговор, мы уже все понимали. Нас судили в гродненской тюрьме, конвоиры называли нас «смертниками». Все шло именно к этому. Прокурор запросил по 20 лет — и всем дали ровно столько, сколько он и просил. Мы были в шоке, но уже без иллюзий. Было ощущение полной безысходности.
Когда мне дали последнее слово, я сказала все, что думала. Судья сидел, вылупив глаза, а я по пунктам изложила все аргументы своей невиновности: где фабрикация, где ложь, все доказательства. Адвокаты фактически развалили дело — они сидели, опустив головы.
Прокурор Рябов прятался за ноутбук. Я сказала ему: «Не прячьтесь за ноутбук. Это вам не 37‑й год. Вы так вообще сопьетесь и будете валяться в канаве обрыганные… А я как умру, то я буду ко всем вам и ночью приходить, и не дам вам жить». Я несколько раз упоминала 1937-й, говорила, что каждый ответит за то, что делает.
Когда приговор огласили, в зале стояла мертвая тишина. Никто не плакал, никто не кричал, никто не рвал на себе волосы. Мы просто сидели. В ступоре. Когда Филатов встал и ушел, мы начали ему хлопать. Кто-то даже сказал «браво».
А потом начался другой суд — не формальный. Божий. Самый справедливый суд. Те, кто свидетельствовал против нас, теперь не живут нормальной жизнью. Знаю, что теперь кто-то болен, кто-то уволен, кому-то не доверяют даже на работу сторожем в колхоз. Люди отворачиваются, плюют в спину. Это не жизнь.
То же самое и с судьей. Спустя какое-то время после начала суда над нами его сбила машина. Был перерыв в суде — он не появлялся. Бог его уже наказал. И, я верю, накажет еще.
— Вы допускали, что не доживете до конца срока?
— Я знала, что не доживу. Если бы осталась там — я бы не вышла живой.
Проблемы со здоровьем у меня начались еще в гродненской тюрьме. У меня онкология в анамнезе, мне нельзя находиться на солнце — но меня выводили на прогулку в самый пик жары. За отказ угрожали карцером. Однажды я потеряла сознание, упала — у меня сломался и начал гнить зубной мост. В колонии мне пять лет не оказывали медицинской помощи.
Потом второй зубной мост расцементировался — я просила помощи. Мне отвечали: нет материалов. Я говорила, что дочь может передать. Мне отвечали: «Нельзя. Вы политическая». Зубы разрушались, начался гайморит, появился гнойный мешок. Весь левый бок головы болел все время. Я понимала: это конец.
Когда меня вывезли в Варшаву, врачи были шокированы. У меня было 70% обезвоживания, инфекция от гнойного мешка уже подступала к мозгу. По заключению польских врачей, мне оставалось жить месяца два-три, не больше.
Меня спасли здесь. Там — просто дали умирать.
«Ты должна оставаться женщиной в любой ситуации, даже в колонии»
— В колонии вы ежедневно красили брови карандашом, чтобы «не опуститься», и очень переживали, когда после этапа не могли расчесать волосы. Почему эти мелочи для вас так важны?
— Я никогда темных бровей не носила, а в колонии привыкла. Однажды пришел оперативник и спрашивает: «Галина Ивановна, почему у вас постоянно такие черные брови?» Я говорю: «Чтобы вы меня издалека видели». Каждое утро в семь часов стоишь на проверке — и у меня всегда накрашены губы и черные брови. Как бы плохо ни было, я должна была за собой следить.
Быть 60‑летней женщиной в колонии — это очень тяжело. Если бы я кого-то убила — я бы понимала: совершила плохой поступок и должна отвечать. Но мне дали 20 лет за то, что я пустила переночевать Автуховича.
Ты попадаешь в колонию, где люди сидят за убийства, наркоту, алименты. Со мной сидели женщины, которые делали ужасные вещи. Например, три подруги, которые четвертой голову отрезали и играли ей в футбол. Или женщина, которая двух своих детей зарезала, расчленила и сожгла, потому что любовник приказал. И к ним администрация все время относилась лучше, чем к «желтым», политическим.
Но ты женщина. Ты должна оставаться женщиной в любой ситуации, даже в колонии. Для меня это было важно: своим видом я показывала, что не сдаюсь.
— Что для вас было самым страшным в колонии?
— Самое страшное в заключении не то, что с тобой делает система, а то, что тебя сдают свои же, политические. На меня писали доносы два человека.
В колонии я прикармливала «белых» — женщин с белыми бирками, сидящих по уголовным статьям. Делала это, чтобы они не трогали нас, «желтых», не сдавали. Там были убийцы, наркоманки — но с ними я умела жить мирно. И парадокс в том, что сдавали не чужие, а свои.
Я сама никого на зоне не сдавала. Когда привозили новых «желтых» и у них не было элементарного — я делилась: стаканом, вещами, едой. Девушки называли меня «мама Дербыш».
— Вы 14 месяцев пробыли в одиночке в Гродненской тюрьме. Что происходит, когда ты больше года видишь только одни и те же стены?
— Это тяжело. Но, как ни странно, это сберегло мое здоровье: там не было подсадных уток. После одиночки меня посадили в камеру с убийцей, наркоманкой и алиментщицей — каждая выкуривала по пачке сигарет ежедневно. А у меня астма, и мне было очень тяжело.
В одиночке я много читала, разбирала свое дело, читала Коласа и Купалу. Они помогли мне выжить и не сломаться.
— А как в колонии к вам относились надзиратели?
— По-разному. Там были и нормальные люди. Были те, кто относился с уважением. И не только надзиратели — даже заключенные.
Однажды я оказалась в секции с «белыми»: мошенницей и убийцей. Пришли контролеры разбираться по делу, я в этот момент что-то доставала из ящика. И та мошенница сказала им: «Спросите у Галины Ивановны. Она не врет». Я сказала только то, что видела. Они знали: я не буду лгать.
В колонии все знают, кто как себя ведет. Есть те, кто сразу идет на доносы, кто готов на все, лишь бы выбраться. Я — нет. Я ни перед кем на коленях не ползала. Там есть простое правило: доносы любят, а доносчиков — нет.
«Белорусское государство я ненавижу. А страну люблю»
— Осталась ли у вас сейчас обида — на судьбу, на государство, на конкретных людей?
— Наверное, есть обида на конкретных людей: на следователей, на тех, кто делал мое дело, на КГБ. Потому что КГБ должно заботиться о безопасности, а я увидела другое: нарушения закона, произвол, бесконтрольность. В моем деле — что хотят, то и делают, и все сходит с рук.
Я не понимаю, почему Лукашенко этого не контролирует. Он же любит быть везде сам. А тут — будто пустил на самотек. Раз называют «батькой», так посмотри, что делают твои структуры.
Это напоминает 37‑й год. Только теперь людей не высылают в Сибирь. Зато в колониях — бесплатный рабский труд, люди работают фактически за еду.
— Когда вы закрываете глаза и думаете о доме — куда вы попадаете?
— Я всегда попадаю в мамин дом. Не в свой. И это странно: коттедж, в котором мы жили долго, мне почти ни разу не снился за это время. Снится деревня, мать, отцовский дом. Снится огород, сад. У меня там и черешни, и абрикосы, и персики росли.
— А в СИЗО КГБ вам снились сны?
— Да. В первые дни был сон: я в камере, дверь открывается — и на пороге стоит мама. В каракулевой шубе, в шляпке с вуалью — как на ее старой фотографии. Я говорю: «Ой, мама, ты меня и здесь нашла! Что ты здесь делаешь?» Она ничего не сказала, просто подошла к моим нарам. Я проснулась — и поняла: она предупреждает. Если мне снится мама — значит, будет что-то плохое, надо остерегаться.
Мне сейчас очень не хватает родины: моей речушки, леса, аистов. У нас гнездо было на хлеву — сколько себя помню, аисты всегда прилетали и выводили аистят. Всю жизнь я брала силу из земли, из сада, из растений. Может, если бы здесь был не квартира, а дом с участком, я бы копалась в огороде и хоть на минуту забывала обо всем плохом.
Я понимаю: страна и государство — разные вещи. Белорусское государство я ненавижу. А страну люблю.
«Наша Нiва» — бастион беларущины
ПОДДЕРЖАТЬСейчас читают
Помните Ассоль Сливец? Жизнь фристайлистки изменилась до неузнаваемости, теперь она Абигаль5
Комментарии
До тех пор, пока Хрычи не научатся удивляться и сравнивать, так и будут жить в своем Хрычинском царстве.