«5 лет как в коме». Стефанович — об ужасах могилевской тюрьмы, цинизме следствия и своем неожиданном освобождении
Правозащитник Валентин Стефанович был освобожден последним из «весновцев». За решеткой он провел почти 5 лет. 19 марта Стефановича без документов вывезли из Беларуси в Литву. Сейчас правозащитник в Варшаве, где живет его семья. Валентин дал интервью «Свабодзе».
Заместитель председателя правозащитного центра «Вясна» Валентин Стефанович был задержан 14 июля 2021 года вместе с Алесем Беляцким и Владимиром Лабковичем. Третьего марта 2023 года Валентина осудили на 9 лет лишения свободы. Отбывал наказание сначала в могилевской колонии № 15, последние полтора года — в могилевской крытой тюрьме № 4. Освобожден и вывезен из Беларуси 19 марта 2026 года.
«Хлебнул я нормально»
— Валентин, почему лидеры «Вясны» не уехали, летом 2021 года были в Беларуси, когда были уже «наезды» и погромы общественных организаций, СМИ и так далее? Неужели правозащитники не чувствовали опасности?
— Конечно, мы понимали ситуацию, был печальный опыт 2011 года, когда осудили Алеся Беляцкого. И у меня тогда была непонятная ситуация: я выезжал на какое-то время в Вильнюс, потом в Париж. Но не уезжал надолго, потому что нужно было делать все возможное, чтобы освободить Алеся: ездил по международным структурам в Брюссель, Страсбург, Женеву, а потом вернулся домой в Беларусь.
В 2021 году мы предпринимали превентивные меры, и сотрудники центрального и региональных офисов по большей части уехали. А мы с Алесем Беляцким и Владом Лабковичем остались — это было наше решение.
Мне было стыдно прятаться, когда в стране сажают за протесты буквально детей. Тут две стороны медали. Одна сторона профессиональная — я сработал как правозащитник правильно, до последнего выполнял свой долг и остался с нашими людьми до конца.
Другая сторона медали — это моя семья: жена и трое детей. Я чувствую большую вину перед семьей за такой эгоистичный поступок.
Но «хлебнул» я нормально из-за решения оставаться в Беларуси — почти 5 лет за решеткой.
«Под лупой налоговой инспекции»
— Вам сначала «шили» финансовые преступления. Вы юрист и правозащитник — как оцениваете следствие с профессиональной точки зрения?
— Нам инкриминировали статью 243, часть 2 — за это Беляцкий был осужден в 2011 году. Задерживал нас Департамент финансовых расследований (ДФР).
Были попытки «непроцессуальных контактов»: со мной хотели просто поговорить. Но я сразу сказал: я юрист, давайте определимся с моим процессуальным статусом. Если я не задержан, я сейчас встаю и ухожу. Если я задержан — пожалуйста, покажите постановление, тогда мы едем в Следственный комитет с адвокатом. Они поняли, что попытка непроцессуальных контактов безрезультатна.
Это, кстати, часто используют и не в политических делах: «давай поговорим без протокола», а сами записывают на диктофон и оформляют как «оперативно-следственные мероприятия». Ты наговорил на себя, свидетельствовал против себя, а в суде очень трудно все это отбросить.
Я подумал: как это вы будете доказывать? У меня с налогами все отлично, я работал официально, есть договор с литовской организацией, деньги перечислялись на счет в Минске, я ежегодно заполнял декларацию, исправно платил налоги. Все время я был под лупой различных органов и налоговой инспекции, проходил уйму проверок.
Проверка за последние 12 лет проводилась, когда я уже был в СИЗО. Все мои расходы соответствовали доходам, сокрытых прибылей не нашли — «заводов-пароходов» у меня нет.
Поэтому я был спокоен и смотрел, что мне могут инкриминировать.
Официально это звучало так: мы, оплачивая определенные работы и услуги, не платили налоги людей, которым платили. Но все работали по одинаковым договорам, где написано, что обязанность уплаты налогов ложится на саму личность.
Я всегда платил налоги в Беларуси, хотя мог платить их в Литве. Я не должен отвечать за третьих лиц — платили они налоги или нет. Поэтому мне смешно было на это смотреть. Но это все затянулось, мы почти 2 года были под следствием.
Я отказался от дачи показаний, это мое процессуальное право — не хотел коммуницировать, меня фактически не вызывали на следственные действия.
«Разложили на столе флаги, деньги и игрушечный пистолет»
— А как вас задерживали? Были ли маски-шоу, вторжение в квартиру, угрозы?
— Задерживал нас ДФР, вежливые сотрудники — это не ГУБОПиК. Самое смешное было, когда при задержании нашли в доме игрушечный пистолет сына — стилизованный под старинный «кольт» с железным барабаном, но очевидно, что он детский, стреляет пистонами… Они так обрадовались, провели экспертизу, и оказалось — написано, что это не боевое оружие. Я спросил: «Вы хотя бы деньги с меня не взяли за эту экспертизу?» — «Нет», — ответили.
Конфисковали мои личные деньги — около тысячи евро. Говорю: «Это последние деньги в семье, наш семейный бюджет, у меня трое детей». Забрали и деньги, и бело-красно-белые флаги. Причем все это красиво разложили на столе и снимали: флаги, деньги и пистолет. Говорю: «Отличная картинка — у правозащитника нашли еще и револьвер!»
Я попросил: «Дайте попрощаться с семьей». «Ну что вы, быстро вернетесь домой, мы чисто формально поговорим».
Попрощался, обнял жену и детей — и все, почти на 5 лет.
Следствие тянулось, меня вызвали перед закрытием дела осенью 2022 года. Я думал, будет чисто формальный момент, что дело закрыто. Мне с адвокатом показывают бумагу о прекращении уголовного преследования по статье 243. И другую бумажку — переквалификацию на 228‑ю статью, часть 4 — контрабанда в составе организованной группы, квалификационный признак — организованная группа.
Они «Вясну» посчитали «криминальной группой». И если по 243‑й статье максимальный срок или «химия» до 5 лет, или лишение свободы от 3 до 7 лет, то по статье 228, ч. 4 — только лишение свободы от 7 до 12 лет.
Ну и «народная» статья 342, часть 2 — она меня меньше всего беспокоила: там было до 2 лет, я фактически отсидел в СИЗО этот срок. А вот 228-я…
Я выдержал, не показал виду, что растерялся, расстроился, хотя в глазах поплыло… Следователь радостно сказал: «Вы не ожидали?» Я ответил, что «при нынешнем широком взгляде на право — не расстрельная статья, и слава Богу». Посмеялись, я пошел в камеру, и там меня немного прибило — потому что я не рассчитывал на 12 лет!
— Пересекались ли вы во время следствия с коллегами-«соучастниками» Алесем Беляцким и Владом Лабковичем?
— С коллегами пересекался в коридорах СИЗО на Володарке, хотя и редко — я же отказался от дачи показаний. Кстати, встретил Алеся в СИЗО в день, когда его объявили нобелевским лауреатом. Адвокатша мне первой сообщила, что ему присудили премию.
Меня вывели в коридор, а там Алесь стоит — лицом к стене, руки за головой. Он говорит: «Валик, ты слышал новость про Нобеля?» Отвечаю: «Конечно!» — «И что с нами теперь будет?» — Я пошутил: «Расстреляют сразу».
Присуждение Нобелевской премии мира Алесю Беляцкому — это актуализация той проблемы, что правозащитники в Беларуси находятся за решеткой. В мире все знали, что в Беларуси есть политзаключенные, а тут нобелевский лауреат сидит в тюрьме.
«Может, лучше будет, чтобы суд проводил начальник конвоя?»
— Как прошел судебный процесс? Он был якобы и открытый, но немного людей отважилось прийти.
— Суд начался сразу после начала нового, 2023 года.
К нам относились демонстративно унижающе. Мы ехали в наручниках, как и все с профилактическим учетом, хотя формально мы на нем еще не стояли. В наручниках мы были и в клетке, и в «стакане» между заседаниями. Наручники снимали, только когда нам привозили горячую еду, потому что процесс был очень продолжительный, в СИЗО нас не возили. Наручники перекидывали то за спину, то вперед. Я пытался им доказать, что это вообще противоречит принципу презумпции невиновности, это жесткое, унижающее человеческое достоинство обращение.
Судья говорила, когда я возражал: «Мы в работу конвоя не вмешиваемся». Я подчеркнул, что говорю не об инструкциях конвоя, а о конституционных гарантиях. Мол, «может, лучше будет, чтобы и суд проводил начальник конвоя? Давайте вместо вас он будет вести процесс». Судья начала кричать: «Стефанович, я вас удалю из зала суда!» Я говорю: «Так удаляйте, потому что это не суд, а какой-то балаган и цирк».
Прокурор потребовал наказать нас максимально: Алесю Беляцкому 12 лет, мне 11, Владю Лабковичу 9.
Все это сопровождалось активной работой государственных СМИ: набежали всякие Азаренки и потом со смакованием на телеканалах показывали… Я думал, что нам столько и дадут. Адвокатше полушутя говорю: «11 — многовато». Но нам всем по 2 года скинули.
«Я радуюсь, я счастлив: мне дали не 11 лет, а только 9!»
— Как вы восприняли такой безумный срок — 9 лет лишения свободы? Не показался ли он вам тогда «драконовским»?
— Тут получился странный психологический эффект: я радуюсь, я счастлив — мне дали не 11 лет, а «только» 9! Потом осмысливаешь: «А почему я радуюсь?» Прикинул, сколько мне будет лет, сколько моим детям. Осмысление позже приходит, а в начале такая странная радость была.
Но я понял, что надежда все равно умирает последней. И на зоне, и на «крытке» (в крытой тюрьме. — РС) все время на что-то надеешься. Слишком надеяться тоже не стоит, не нужно иметь розовых очков, мол, завтра тебя освободят… Я думал, что это может затянуться и на 9 лет, а может и на больше — в контексте 411‑й статьи.
Но особенно плохое, пессимистичное настроение у меня было чуть раньше, когда началась война в Украине. Естественно, мы не знали всех обстоятельств. Но была такая «внутренняя рассылка», политические друг другу «малявы» пересылали, было налажено информирование. Я прочитал, что с нашей территории российские войска вошли в Украину, совершили нападение. Это меня очень сильно прибило. Потому что раньше у меня был ночной кошмар: мне казалось, а вдруг Путин, не доведя до сведения Лукашенко, или даже доведя, но наплевав на него, возьмет и маршем проедет через Беларусь и нападет на Украину? Вот этот сценарий случился и произошел.
Я понял, что сейчас ждать освобождения не придется. Освобождения всегда происходили на фоне потеплений, желания улучшить отношения с Западом, снять санкции. А тут идет жесткая конфронтация, жесткая военная риторика и с одной стороны, и с другой. Начинается милитаризация на границах с Беларусью — соседи боятся, что войска, приехав на учения, снова могут куда-нибудь пойти. Поэтому какое освобождение? Я говорю политзаключенным: все, стисните зубы и терпите.
2022 и 2023 годы были тяжелые — надежды не было. А без надежды, без видения своего будущего тяжело жить. Если вы это теряете — опускаются руки.
«В колонии на третий день была провокация и 20 суток ШИЗО»
— А сама исправительная колония — она кого-то исправляет? Вы попали не в самое лучшее место: могилевская ИК № 15 славится и холодом, и голодом…
— Я допускал, что будет непросто. И увидел системный подход давления на политзаключенных: все продумано, оптимизировано.
На Володарке меня на профилактический учет не ставили, потому что у меня была экономическая статья. А тут сразу желтая бирка: профилактический учет № 10 — «склонен к экстремистской и иной деструктивной деятельности».
Ты сразу лишаешься всех бонусов, которые могут быть на зоне. Запрещено ходить в спортивный городок, в кино, участвовать в культурных мероприятиях, концертах, интеллектуальных играх, театральных конкурсах. Запрещено учиться в ПТУ, чтобы получить новую профессию (например, сварщика). Короче, ничего нельзя. Разве что в библиотеку можно было ходить и на работу.
Имея 10‑й профилактический учет, ты не работаешь на большой «промке» (промышленной зоне, производстве. — РС), где можно получить хоть какие-то деньги, а 30‑50 рублей для зоны на «отоваривку» — это много).
Мы работали только на низкоквалифицированных работах — очистке алюминия, частично на деревообработке: по сравнению с «алюминием» это интеллектуальная работа, там еще и душ был! На «алюминии» его не было, ты грязный ходил, как свинья.
Но это полбеды. Самое печальное и неприятное — постоянные взыскания с 10‑м профилактическим учетом. На складе (на жаргоне — в кешарке) лежат ваши вещи, они должны быть описаны. Как бы вы точно их ни описали — найдут что-то невписанное.
Когда я «заехал» в колонию, на третий день была провокация (как оказалось, довольно типичная в отношении политических). Меня позвал к себе старший лейтенант, спрашивает: «Что на вас надето?» Отвечаю: «Форма установленного образца». Чувствую, что что-то готовится, начинают придираться. Дневальный кричит: «Стефанович, что там у тебя с кроватью?» Захожу — задрано одеяло, хотя я его нормально застелил.
Когда заходишь в спальное помещение, ты должен переобуться в резиновые тапки. Я их обул. Дневальный говорит: «Там тебя зовут, подойди на минуточку». Подхожу к двери — там начальник карантина. Говорю: «Я не в форме, без ботов». — «Заходи на пару минут». Захожу. «А чего вы не по форме одеты? Нарушение». Получил взыскание.
У начальника начинается жуткий ор матом, последними словами — сотрудников там много и все ревут. Ты теряешься. Он орет: «Вы «Вясна», вам тут сладко не покажется, я буду вам мстить».
Меня ведут в ШИЗО, на максимальный срок 10 суток (позже 15 сделали). Было 3 мая, день рождения жены.
Отопительный сезон закончился, но все ходили в телогрейках, было холодно. Меня переодевают, забирают нательное белье, остаюсь в трусах, дают робу с надписью «ШИЗО», сажают в большую камеру. Я совсем не мог спать, дубак был такой сильный! Я трясся, делал какие-то приседания, отжимания.
В 2023 году я по 10 дней почти каждого месяца отсидел в ШИЗО — в общей сложности около двух месяцев. Новый 2024 год тоже встретил в ШИЗО.
«Мыло в тумбочке держать можно, а мыльницу нет»
— А какие придумывают основания, чтобы наказать, посадить в ШИЗО? Фантазию хоть проявляют?
— Придирки и основания самые разные: то пыль нашли, то при докладе что-то неправильно сказал. Доходило до абсурда: у меня в тумбочке мыльница с мылом, а в списке над тумбочкой написано только про мыло. То есть мыло держать можно, а мыльницу нет. Я говорю: паста тоже в тюбике — ее надо выжать? Мне отвечают: «Стефанович, вы же все понимаете!»
Потом начальник отряда (он был человеком искренним) просто приходил и говорил: «Стефанович, мне надо вас наказать ШИЗО». — «Ясно, гражданин начальник!» — «А что мы напишем?» Говорю: «Опись, как обычно, или жаргонное слово — что хотите».
Я сначала хотел действовать как юрист — писать объяснения. Но понял, что пиши не пиши, ни на что это не влияет. А если пишешь объяснение, то признаешь, будто что-то нарушил. И я перестал писать, свидетельствовать против себя.
Меня лишили всего: свиданий, передач, я стал «злостником». «Отоварка» на 2 базовые величины, а не 5. Не светят ни амнистия, ни замена наказания на более мягкое — ничего.
В 2023 году у меня вообще не было передач. Питался только за счет «отоварки». Было одно краткосрочное свидание с родителями через стекло и телефон. Долгосрочных свиданий не было. 2024 год начался с того, что я вышел очередной раз из этой «кичи», а через месяц разработали целую спецоперацию: меня повели на флюорографию, а оттуда снова на наказание, даже не помню, за что. А потом на заседании комиссии говорят: «6 месяцев ПКТ» (изоляции в «помещении камерного типа». — РС). Я офигел.
В ПКТ дают матрас, можно отовариваться на 1 базовую величину, из библиотеки книжки приносят, ты в камере порой с одним или двумя людьми. Но я сидел один. И не 6 месяцев, а 8 — мне еще добавили ШИЗО. Кстати, мне понравилось, потому что многое зависит от того, с кем ты сидишь. Я в ШИЗО пересекался с такими персонажами, что лучше уж одному. Кстати, много читал. Сразу сказал, что не буду читать советских авторов, только дореволюционную классику или эмигрантов вроде Бунина, Набокова. «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына перечитал. Из белорусских писателей — Короткевича и Быкова.
Я думал, что через 8 месяцев меня повезут в тюрьму, сменят режим на более жесткий. Но выпустили на зону. Думал, все, отстали от меня. Оказалось, нет. Я был на «промке». Нам неожиданно раздали очки — для охраны труда. Приходит милиционер и говорит: «Почему вы не пользуетесь очками?» Чувствую, что начинаются очередные придирки — и снова ШИЗО, на 10 дней.
Потом сотрудник говорит: «У меня для вас плохая новость — суд». Судья приезжает на зону.
Зачитывают характеристику — хуже представить не мог! Я сякой-такой, упорно не хочу становиться на путь исправления, плохо отношусь к работе… Я возмутился: разве я норму не вырабатывал, что за ерунда? Один раз без очков был — и это означает, что плохо к работе отношусь? Судья сделала вид, что будет разбираться. Прокурор задал дурацкий вопрос: а чего вы не обжаловали взыскания? Мне заменили режим на строгий — назначили 3 года тюрьмы.
Этапировали из колонии № 15 в тюрьму № 4. Последние полтора года я находился на строгом режиме.
Камера в подвале, нет дневного света, прогулка 40 минут в день, 1 базовая на «отоваривку». Меня перекидывали по разным камерам, несколько раз заезжал в ШИЗО. Все, как и в колонии, разве что в тюрьме теплее. Нары голые. Никаких телевизоров, радио на улице.
«Беляцкий и Лабкович на вас наговорили, а вы на них не хотите!»
— Слышали ли вы в условиях тюрьмы, где даже телевизора не было, про освобождения других политзаключенных? И рядовых, и знаковых?
— Про освобождения я слышал. Знал, что освободили Тихановского. Ко мне пришел тогда сотрудник Могилевского ГУБОПиКа. Думаю: может, приехал меня освобождать? Тот сотрудник начинает меня «разводить»: «Беляцкого мы перевели в больницу, Лабковича освободили. Вы один остались, выходите с нами на диалог: расскажите нам про «Вясну», про Беляцкого, про волонтеров». Я все понял. На такие вещи не соблазнился, начал с него стебаться: мол, «а сколько мне осталось? Всего 4 года! Нормально!» Он говорит: «Я вижу, вы еще держитесь. Беляцкий и Лабкович на вас наговорили, а вы на них не хотите!» Я ответил, что знаю: никто ни на кого не наговорил, потому что уверен в своих коллегах. Короче, расстались мы ни с чем.
Я еще в колонии в 2024‑м слышал про помилования. Приезжали прокуроры, вызывали определенных людей, чтобы те писали прошения — я как раз тогда был в ПКТ. Слышал в радио, что освободили 40 человек, был указ Лукашенко. Думал: «Что там происходит? Всех освободили, а про меня забыли?» С надеждой на лучшее я и существовал последние эти полтора года.
— А как прошло само освобождение? Были ли какие-то признаки накануне?
— Да, признаки были. Из переписки с сестрой и из газеты «СБ — Беларусь сегодня» я узнал, что в декабре приезжал Коул, освободили определенное количество людей, они добровольно покинули территорию Беларуси. Я понял: что-то происходит. Плюс неожиданно мне дали свидание с сестрой, потому что первого свидания, когда я только приехал в тюрьму, меня лишили. А после 2 января могло быть уже второе свидание, и я ей аккуратно написал, чтобы приезжала. Она очень хорошо понимала мой эзопов язык и 6 января неожиданно приехала.
Приходит милиционер, спрашивает: «Стефанович, вы писали заявление на свидание?» Говорю, что нет. «Так напишите на сестру». Я написал, тот пошел к начальнику, долго не возвращался. Я уже подумал, что лишили свидания. Но наконец меня завели на краткосрочное свидание через телефон. Я не видел сестру 3 года! Мы смотрели друг на друга. Она деликатно сказала, что я, мол, не постарел, даже помолодел, хорошо выгляжу. Я посмеялся: такой страшный зэк, ужасно выгляжу, разве что зубы не выпали!
Она мне кое-что аккуратно рассказала, и я узнал, что освобожден не только Беляцкий, но и Лабкович. Он какое-то время был в 4‑й тюрьме, потом его вывезли в Жодино, в СИЗО КГБ. Я понял, что какие-то процессы идут.
Позже в январе меня вызывают на «продол», на коридор, и обычный сержант-контролер говорит: «Завтра вас освобождают. Вы должны покинуть территорию страны. Вы согласны?» Альтернативы не звучало.
— А знали ли на тот момент вы историю Статкевича?
— Нет, на тот момент не знал. В нашей камере были 8 человек, из них трое политических. Мне сказали однозначно, что я освобождаюсь. Ребятам сказали: вероятно, возможно… Мы настолько были взволнованы… Я не спал всю ночь — меня освобождают! Но ничего не происходит день, два, три, не происходит месяц! Обманули.
Три минуты на сборы
— Но перед освобождением вы снова попадаете в ШИЗО. Оставалась ли надежда?
— Да, в феврале я еду в ШИЗО на 10 дней. Когда был там, постоянно думал: «Дай Бог, чтобы это было последнее ШИЗО в моей жизни». Так оно и случилось. Но ШИЗО было самым странным. Меня посадили в самую красивую камеру, она вся выложена плиткой, была мойка, окошко деревянное, но все время закрытое, совсем не было воздуха.
Вернулся в тюрьму. Все было и ожидаемо, и неожиданно. В среду 18 марта в 11 часов начальник должен обходить всю тюрьму. Тут залетают два ОМОНовца в масках, называют фамилии мою и Кулешова: «Три минуты вам на сборы!» Все спрашивают: «А что происходит?» — «Они уезжают!» Мы собираемся, я прихватил только спортивный костюм и бумаги.
Нас шмонают, проводят обыск. Есть предчувствие, ожидание, но ничего не понятно. Надевают наручники, шапку на глаза. Двое ведут меня под руки, потому что я не вижу, куда идти. Заводят в автобус. Говорят, что я еду на «следственные мероприятия». Мы приехали в СИЗО в Колядичи (причем сначала я не понимаю, что это за какая-то здоровая тюрьма, совсем новая). Куча начальства — полковник-подполковники-собаки.
Я узнал Эдуарда Пальчиса, но не сразу: нас с ним и с Кулешовым поместили в одну камеру. Утром все начальство начало бегать, нам приказали быстро переодеться, забрали телогрейки, им не понравились мои боты, выдали новые кроссовки. Сказали побриться. Вывели, посадили в автобус. Без наручников, без шапок на глазах, вежливо. Разрешили переговариваться. Мы проехали поворот на улицу Кижеватова — рядом мои родители живут, немного защемило. Мы не знали, куда нас везут. Я слышал, что предыдущую партию вывезли в Украину. Повернули на гродненскую трассу, около Воложина снова поворот — поняли, что едем в Литву.
— Где и когда вы встретились с американским специальным посланником Джоном Коулом?
— Мы заехали в лес около Каменного Лога, стояли около часа — как я понял, ждали американского эскорта. Проехало машин пять с дипломатическими номерами, мы за ними полетели. Причем белорусская сторона нам не сообщила, что мы помилованы. Не спрашивали — хотите покинуть Беларусь или нет? Просто привезли на границу.
Господин Коул зашел в наш автобус, по-английски сказал, что всё закончилось, мы свободны, нас сейчас пересадят в другой автобус. Пересели, нас выгрузили на границе, литовские пограничники начали заниматься оформлением документов, приехали представители литовского МИД. Коул еще несколько раз выступал перед нами, рассказал: были переговоры, результатом которых стало ваше освобождение. И что сегодня были освобождены 250 человек, которые остались в Беларуси. И что американская сторона будет продолжать заниматься освобождением всех остальных политзаключенных. Потом он уехал.
Мы были не просто радостные — были ошеломлены! Когда я зашел в другой автобус, там уже сидели Марфа Рабкова и Наста Лойко. Моей радости не было предела, я много раз думал о них, никакой информации не было. И тут нас вместе освобождают! Прошли все процедуры — и поехали в Вильнюс.
«Нас просто выдворили из страны и всё — без паспортов»
— Вернули ли вам паспорт, другие документы, бумаги?
— Все вещи, связанные с тюрьмой, — робы, телогрейки, желтые бирки — забрали. Все заметки, копии протоколов, приговора, направление в тюрьму не отдали, вырвали из блокнота страницы с телефонами родственников — я с тем блокнотом ходил звонить родным. Паспорта не отдали, выдали только справку — вроде подтверждения личности. Фотография с печатью и написано, что это Стефанович. Ничего не сказали: можно возвращаться, нельзя — ничего! Нас просто выдворили из страны и всё — без паспортов!
Это новые формы, которые используют власти, — депортация, насильственное выдворение людей без документов за границу, как меня сейчас вытолкнули. Не спрашивали — хочешь ли ты остаться, твоё ли это решение? Ситуация критическая. Как она будет развиваться? Я пока вне контекста.
— А как встреча с семьей? Вы буквально на следующий день приехали из Вильнюса в Варшаву…
— Моя семья живет в Польше, я хотел воссоединиться с ней. Спасибо и польскому, и литовскому правительствам, что так тепло нас приняли, выдали временные визы. Нам троим — мне, Насте Лойко и Кате Андреевой — разрешили поехать в Польшу. Довезли до Варшавы. Я не видел семью почти 5 лет. Переписка была ограничена, из колонии мне вообще не разрешали звонить жене и детям, так как семья за границей, только из тюрьмы несколько раз удалось позвонить. Ни в колонию, ни в тюрьму письма от жены не доходили. Конечно, выразить словами, как прошла встреча с семьей, невозможно. Дети меня очень ждали, я поражен, как они изменились: младшей дочери было 4 года, когда меня задержали, сейчас ей 9.
Похоже на то, что 5 лет я был в коме, а теперь пришел в себя. Да еще и в чужой стране. Солнце и небо… Это очень символично — освобождение «весновцев» весной! С Володей Лабковичем мы обнялись, Алесь звонил — скоро встретимся. «Весновцы» молодцы — как они развернулись! Я думал, что остались несколько человек, а всё работает!
Об их работе свидетельствовало то, что когда меня в колонии отправляли в ШИЗО, выдумав какой-то формальный повод, начальник всегда говорил: «Стефанович, знаете, за что вы попали в ШИЗО? На вашем сайте снова написали про ИК-15». Я шутил: «Я же здесь, а где тот сайт «Вясны»»?
«Сейчас происходит просто катастрофа. Это тоталитаризм»
— Понимаю, что вы всего несколько дней на свободе после почти 5 лет тюрьмы. Может, успели уже почитать, что происходит в Беларуси, что репрессии продолжаются? Слышали ли про санкции и освобождение политзаключенных в обмен на их снятие?
— Сейчас происходит просто катастрофа — другим словом это не назовешь. Потому что все категории гражданских и политических прав и свобод, которые можно представить, просто демонтированы. Полностью. Если раньше они носили ограниченный характер, но можно было, условно говоря, заплатить за уборку территории и провести какую-то публичную акцию в парке, то сейчас ничего нельзя. То есть свобода слова, мнений, собраний, свобода СМИ — всё демонтировано. Не существует ни одной оппозиционной политической партии, нет правозащитных организаций. Демократия осуществляется на основании идеологии белорусского государства. А кто ее написал? Кем она установлена, почему она обязательна для всех? Это тоталитаризм. Это катастрофа.
Нужно, чтобы наши коллеги из западных стран настаивали на моратории на преследование. А то одних освободили, других посадили — это будет бесконечный процесс.
Что касается санкций, то если бы их не было, то и не было бы сейчас оснований для торга. Лукашенко освободил нас не потому, что передумал, стал добрым, решил устроить широкий общественный диалог, примириться, гражданский мир восстановить в стране. Нет. Прежде всего это экономика, тяжелое экономическое положение, деньги — вот что им движет. Но если бы их (санкций) не было — наверное, не было бы предмета для торга и не было бы инструмента для давления.
Комментарии