«Я больше не анархист». Николай Дедок — о тюрьме, Боге и разочаровании в идеологиях

Николая Дедка много лет называли лидером и одним из символов белорусского анархистского движения. Сам он говорит: эту роль ему в большой степени «назначили» медиа, так как он был одним из немногих анархистов, кто публично и последовательно говорил о своих убеждениях.

За это приходилось платить: задержания, аресты, провокации, избиения в 2017 году после «маршей нетунеядцев», два тюремных срока.

Сегодня Николай Дедок больше не называет себя анархистом. Нет, он внезапно не «полюбил государство, иерархию и насилие», как он сам иронично формулирует. А все потому, что перестал верить в политические идеологии как в инструмент, способный объяснить мир и изменить его.

Мы побеседовали с Николаем о том, когда в нем разошелся первый шов с анархизмом, как тюрьма расширила его мировоззрение, что его раздражает в современных левых движениях и кем он себя теперь называет. 

«Тюрьма принудительно вывела меня из информационного пузыря»

«Наша Ніва»: Николай, вас много лет воспринимали как один из символов белорусского анархистского движения. Когда вы сами впервые почувствовали, что слово «анархист» уже не совсем вас описывает?

Николай Дедок: Это не произошло одномоментно. Процесс занял не один год.

Я думаю, началось все в период между моими двумя тюремными сроками, когда я учился в ЕГУ и впервые услышал на занятиях, что любая идеология — это упрощение действительности.

Сначала я продолжал думать: да, моя идеология тоже упрощает действительность, но это все же самое правильное, самое лучшее упрощение. Потом стали появляться сомнения. Последний тюремный срок стал сильной подводкой к решению. А то, что происходило уже после — моя идейная эволюция, наблюдения, отношения с анархистским движением — стало финальным аккордом.

Павялічыць

Помимо учебы в ЕГУ, были и другие конкретные моменты. Например, я слушаю подкаст американских анархистов. А анархистское движение всегда позиционировало себя как интернациональное, трансграничное. И вот девушка в подкасте говорит: мы не признаем Бакунина и Кропоткина и не собираемся их читать, потому что они белые мужчины.

Я слушаю и понимаю: она называет себя анархисткой, я называю себя анархистом, но для меня то, что она говорит — абсолютная дикость. Для меня база анархизма была в том, чтобы не судить людей по цвету кожи и тем более по гендеру.

Или еще пример. Я разговаривал с молодым парнем-анархистом из США. Он говорит: в будущем анархистском обществе мы запретим аниме, потому что оно, по его мнению, способствует насилию над женщинами.

И я стал думать: у нас вообще с этими людьми одно движение, одна идеология? А может, даже общие ценности уже под вопросом?

«НН»: Как последний тюремный срок повлиял на ваши взгляды?

НД: Ничего принципиально нового о власти, иерархии и государстве я во время второго срока не узнал. У меня только усилилось отвращение к ним.

Если кто-то думает, что я, находясь в неволе, вдруг начал считать, что иерархия и насилие — это классно и нужно, то, конечно, нет. Произошел абсолютно противоположный процесс.

Павялічыць

Но тюрьма действительно повлияла на мою идейную эволюцию. Она принудительно расширила мой кругозор.

В тюрьме ты начинаешь контактировать с людьми, с которыми на воле никогда бы не контактировал. Ты читаешь книги, которые раньше не читал. Ты выходишь за пределы своего информационного пузыря.

Когда ты анархист, ты читаешь анархистские книги, смотришь анархистские ролики, разговариваешь с анархистами. У тебя постоянно происходит подкрепление уже существующего идейного багажа и культурного кода.

А в тюрьме это расширяется помимо твоей воли.

И я понял, что то, чего я хочу достичь, мое понимание лучшего мира, намного шире, чем анархизм может истолковать. И не только анархизм, а вообще любая политическая идеология.

«НН»: То есть вы пришли не просто к разочарованию в анархизме, а к недоверию к идеологиям вообще?

НД: У меня претензии не к анархизму в частности. Это далеко не самый худший вариант преобразования действительности. У меня сейчас претензии в целом к политическим идеологиям.

Политические идеологии — это дети эпохи Просвещения. Они родились во второй половине XIX века вместе с индустриализацией. Тогда появилась известная триада: консерватизм, либерализм, социализм. Потом они разветвлялись, перемешивались между собой. Социализм расщепился на государственный социализм — СССР, Куба, Северная Корея — и анархистское течение.

Но когда я смотрю, какую роль идеологии играют в современном мире, я не вижу ни одной, которая давала бы внятную и правдоподобную картину решения современных проблем.

Мир настолько подвижен, технологические и социальные изменения происходят настолько быстро, что любая идеология устаревает почти сразу, как только успевает появиться.

Я пришел к выводу, что средний срок жизни идеологии сегодня — 10—20 лет. Потом она неизбежно устареет. Поэтому нет смысла держаться за идеологию. Мир изменится раньше, чем ты успеешь воплотить ее в жизнь.

Имеет смысл держаться за ценности.

Когда я говорю, что больше не называю себя анархистом, это не значит, что я полюбил иерархию, насилие и государство. Для меня по-прежнему важно то, что было важным раньше. Но я разуверился в возможности достичь лучшего мира исключительно политическими методами и исключительно через политические идеологии.

На сегодня любой человек, который строго называет себя либералом, коммунистом, фашистом, социалистом, анархистом — для меня нечто вроде реконструктора. Как есть исторические реконструкторы, которые восстанавливают рыцарский период, наполеоновские войны или античность. Вот так и с политическими ярлыками.

Павялічыць

Любая политическая практика, которую ты будешь сегодня осуществлять, стремясь что-то изменить, будет настолько далека от «чистой» идеологии, что цепляться за эти ярлыки — это просто заниматься реконструкцией.

«НН»: В основе анархизма есть очень сильная вера в человека: что люди могут договариваться, самоорганизовываться и не обязательно требуют палки сверху. После тюрьмы, где вы видели человеческую природу в самых разных проявлениях, эта вера в вас сохранилась?

НД: Я бы сказал, что она усилилась. Если ты находишься среди людей, скажем прямо, не самых лучших представителей человеческого рода — убийц, насильников — если ты вынужден с ними контактировать и видишь изо дня в день худшие стороны человеческой природы, очень легко стать мизантропом.

Многие люди приходят к выводу: человек человеку волк, людям нужна палка, иначе все начнут друг друга обманывать, убивать и так далее.

Со мной такой деформации не произошло. Скорее, наоборот. Я старался видеть другое: как люди, от которых, казалось бы, не ждешь ничего хорошего, демонстрировали свои лучшие качества. Например, был человек, осужденный за убийство. И я видел, как в ситуации выбора он жертвует своими интересами ради меня.

Были случаи, когда человек из системы, мент от начала до конца, оглядывался, чтобы никого не было рядом, и говорил мне: «Держись, сил тебе за то, что ты терпишь».

Такие случаи случались не раз и не два. Поэтому моя вера в людей никоим образом не пострадала.

Более того, тот заряд веры в людей, в белорусов и в самоорганизацию, который я получил в 2020 году, сохранился до сегодня. Даже та грязь, которую я увидел после освобождения, поворот от вдохновленности и солидарности к придиркам и взаимному хейту, меня не разуверил. Белорусы способны жить если не совсем без государства, то по крайней мере с минимумом иерархического контроля.

«НН»: Анархизм часто задает очень высокую моральную планку: не сотрудничать с системой, не идти на компромиссы. После тюрьмы вы стали менее категоричным в этих вопросах?

НД: Тюрьма, особенно последний срок, научила меня меньше осуждать. Она очень сильно сдвинула мое мировосприятие в религиозном направлении. Не в смысле выполнения ритуалов, а в смысле того, как я вижу мир, причинно-следственные связи, историю человечества.

Я по-прежнему верю в общество без власти человека над человеком. Но теперь считаю, что такое общество возможно только в глобальном мире. Не может быть так, чтобы одно большое человеческое сообщество жило без государства, а вокруг него были одни государства. Это главный теоретический и практический недостаток анархизма.

Во-вторых, я убедился, анализируя освободительные движения прошлого, что построение свободного, справедливого общества возможно только на базе некой формы духовности. Вычеркнув Бога из этого уравнения, ты ничего не добьешься. Примеры социалистических утопий это хорошо подтверждают: они вычеркнули Бога — и в результате получили тоталитаризм.

Я как христианин придерживаюсь христианской духовности, но считаю, что любая духовность лучше, чем ее отсутствие. Спокойно отношусь к другим религиям, особенно авраамическим.

Чтобы строить отношения между людьми согласно высоким идеалам, нужно понимать, что человек — часть чего-то большего.

И именно потому, что я стараюсь как можно меньше осуждать людей, я не хотел бы комментировать некоторые интервью других бывших политзаключенных. Хотя, прочитав некоторые вещи, я испытывал колоссальный стыд и отвращение.

Я еще во время первого срока пришел к выводу, что анархизм и христианство на самом деле очень хорошо сочетаются. Хотя я никогда не называл себя анархо-христианином. Я был анархистом и я христианин.

Если мы все будем жить по христианским заповедям, которые изложил Иисус Христос, это и будет наилучшее общество из возможных. Если мы не будем отвечать насилием на насилие, если не будем осуждать друг друга и будем любить ближнего как самого себя.

Это, конечно, планка колоссальной высоты. Возможно, мы не достигнем ее ни при моей жизни, ни при вашей. Но это единственный идеал, к которому имеет смысл стремиться.

«Я христианин и радикальный гуманист»

«НН»: Если вы больше не анархист, тогда кто вы? Как бы вы охарактеризовали свою сегодняшнюю систему координат?

НД: Надо понимать, что анархист — это идентичность, вокруг которой строилась вся моя личность на протяжении долгих лет.

Я прошел с ней 22‑23 года. За эту идентичность, за этот ярлык я терпел в тюрьмах, делал бесконечное количество вещей, тратил бесконечное количество энергии. Это часть меня, которая уже никуда не исчезнет. Отказаться от этого ярлыка стоило мне больших усилий и долгого времени.

Я не буду эту часть себя отбрасывать и говорить: все, это больше не я. Я бы сказал так: я взял этот ярлык, снял с себя и поставил в сторону. Я его не выбрасываю.

Но я понимаю, что тот анархизм, в который я поверил, когда мне было 15 лет, и сегодняшний анархизм, как его видит большинство анархистов мира — это разные вещи.

Анархизм во многом превратился в противоположность самому себе. Это уже не то, что меня когда-то привлекло. Изменился не только я — изменился и анархизм. Его дискурс, идейный вектор за эти 22 года очень сильно сместился. И то, что он сейчас собой представляет — это не для меня.

Я не хочу приклеивать себя к идеологиям. Но если нужно повесить на себя какой-то ярлык, чтобы люди могли меня поставить на полочку, пусть это будет: христианин и радикальный гуманист.

Павялічыць

«Я пришел в анархизм за свободой личности. А теперь вижу там новые формы контроля»

«НН»: Вы говорите, что современный анархизм стал для вас чужим. Что в нем вам по-прежнему близко, а с чем вы сегодня уже принципиально расходитесь?

НД: Что осталось неизменным — это моя вера в свободу личности. Свобода человека для меня первична.

Анархо-коммунизм как классическая и, наверное, самая популярная форма анархизма ставит себе целью построение свободного общества без государства и без власти человека над человеком — на основе самоуправляемых сообществ. Эта идеология оформилась вместе с организованным рабочим движением в 1860‑е годы в Европе. Прошло около 170 лет. И нигде в мире не была построена устойчивая, продолжительная модель общества, которая соответствовала бы этому канону.

Значит, есть проблема. Не просто «в этот раз не получилось» или «обстоятельства помешали». Есть системный недостаток, который нужно исправлять.

Либо мы должны признать, что общество без власти человека над человеком в принципе невозможно, потому что человеку нужна палка. Но я этого не признаю никогда. Потому что есть слишком много реальных свидетельств, что это не так.

Мы видим анархические социальные формы ежедневно — самоуправляемые сообщества повсюду вокруг нас, особенно в онлайне. Они работают, часто эффективно. Но построить нечто такое на большой территории и на длительное время пока не получается. Значит, надо спрашивать: может, мы идем не туда?

И тут для меня важный момент. В старом философском споре между идеалистами и материалистами — что первично: социальная среда или внутренний импульс человека, бытие или сознание — я для себя встал на сторону идеалистов. Все перемены к лучшему рождаются в первую очередь в человеческом сердце и совершаются человеческой волей.

И именно здесь я сильно расхожусь с современным леволиберальным анархизмом, где часто во всем виновата только среда. Человек совершил убийство — значит, среда его довела. Я признаю, что среда влияет, и влияет значительно. Но окончательное решение — быть на стороне добра или на стороне зла — всегда за самим человеком.

Еще одно мое расхождение — в отношении к свободе личности. После первого срока я увидел, что анархизм очень сильно ушел в сторону не совсем адекватной формы феминизма, не совсем адекватной формы антирасизма, со всеми этими дикими концептами вроде культурной апроприации.

Когда я слышу, что на анархистское мероприятие могут не пустить человека, потому что у него ирокез или афрокосички, потому что «ты не представитель угнетенного народа и не имеешь права такое носить», мне становится смешно. В Гомеле в 2000‑е мои друзья могли получить от гопников за ирокез. А в 2026 году тебя уже анархисты могут не пустить на свое мероприятие за ирокез.

А как же свобода личности? Человек не может со своим телом, со своей прической делать то, что хочет? Дело ведь не в ирокезах и не в афрокосичках. Дело в образе мышления. Эти люди считают, что можно ограничивать свободу личности ради своих идеологических догм. Я так не считаю.

Для меня на первом месте стоит свобода человека, свобода волеизъявления, свобода слова. Даже если свобода слова может кого-то ранить или оскорбить. Я считаю, что лучше перегнуть в сторону свободы слова и претерпеть какие-то оскорбления от тех, кто ею злоупотребляет, чем ограничить ее и прийти к диктату.

Я пришел в анархизм именно за свободой личности, живя в консервативном постсоветском обществе, где тебя могли побить на улице просто за длинные волосы, потому что ты выделяешься из толпы. А теперь я вижу, что в анархистской среде за то, что ты выделяешься, тебя могут не побить физически, но заклеймить морально. Это уже совсем не то, за чем я приходил.

«НН»: Некоторые ваши бывшие соратники могут воспринять ваш отход от анархизма как предательство. Что бы вы ответили на упрек «Дедок уже не тот»?

НД: Я не хочу поддерживать белорусскую традицию, когда человек, уходя из организации или движения, сразу начинает поливать это движение грязью. Белорусские анархисты, мои товарищи по движению, много для меня сделали. Они во многом меня поддерживали. За это им большое спасибо.

Но на сегодня такого субъекта, как анархистское движение Беларуси не существует. Политического субъекта нет. Есть люди, которые называют себя белорусскими анархистами. Часть из них в тюрьме, часть в эмиграции. Но политического субъекта нет.

А я хотел бы свои ценности — христианские, гуманистические — продвигать на политическом уровне. Я хотел бы двигаться в политическом направлении.

Анархистские сообщества Беларуси этого не хотят. Им это не нужно. Поэтому мы просто разошлись в разные стороны. Они остались там, где им хочется быть, а я пошел туда, где хочется быть мне: в попытки участвовать в белорусской политике, чтобы эти ценности не оставались в маргинальной субкультуре или полуподпольного движения, а звучали вслух и воплощались в жизнь.

Павялічыць

«НН»: Что бы вы сказали молодым белорусам, которые сегодня ищут «чистую идеологию», которая все объяснит и даст ответы?

НД: Я сказал бы им: любая идеология, к которой вы приклеитесь, рано или поздно вас разочарует.

Окружающий мир намного сложнее, чем мы можем себе представить. Нет и вряд ли будет идеология, которая позволит полностью описать мир.

Не надо держаться за идеологию. Она устареет и неизбежно вас разочарует. Она не разочаровывает только людей короткого ума, которые готовы десятилетиями отсекать от себя целые пласты действительности и видеть только то, что хотят видеть.

Найдите правильный набор ценностей. Для меня это ценности, изложенные Иисусом Христом в Новом Завете. Найдите базовое понимание того, что есть добро и что есть плохо. И все свои политические и жизненные поступки соизмеряйте с ним. Тогда вы не ошибетесь.

«Я идеалист. Но это не значит, что я отбитый мечтатель»

«НН»: Вы говорите, что хотите продвигать свои идеи на политическом уровне. Какой в вашем представлении должна быть Беларусь будущего?

НД: Я хотел бы, чтобы Беларусь будущего была не просто либерально-демократической и независимой страной. Я хотел бы, чтобы она была образцом для всего мира в том, как работает гражданское общество и как граждане относятся друг к другу.

Я согласен на государство, но хотел бы, чтобы оно в общественной, политической и экономической жизни занимало как можно меньше места. Чтобы иерархическому регулированию подлежал минимальный сектор общественной жизни: оборона, правопорядок, частично экономическое регулирование. Без этого также никак, потому что капитализму свойственно двигаться в сторону колоссальной концентрации денег и ресурсов в руках немногих. В результате это плохо и для общества, и для личности.

Мы видим, как транснациональные корпорации концентрируют такое количество власти и ресурсов, что часто могут диктовать свою волю национальным государствам. Это тоже не норма. Это пахнет технофашизмом.

Я вижу Беларусь будущего как страну, где подавляющее большинство общественных и политических вопросов решается демократическими институтами. Где широко практикуется прямая демократия через электронные ресурсы. Где каждый человек участвует в максимальном количестве самоуправляемых низовых объединений, как это есть в Швейцарии и развитых странах Западной Европы.

Где вопросы, касающиеся человека лично, решаются на уровне муниципального самоуправления. Где политики и все, кто принимает решения на национальном уровне, полностью подотчетны, а их деятельность прозрачна.

Где максимально широкое поле свободы слова. Где не слушают тех, кто кричит: «Запретите, потому что я оскорблен». Пусть расцветают тысячи цветов, пусть спорят тысячи школ. Простите мне здесь цитирование Мао Цзэдуна.

И, конечно, очень важно, чтобы общество и государство боролись с эффектом кумулятивного преимущества: когда деньги идут к деньгам, влияние — к влиянию. Потому что концентрация колоссальных ресурсов в руках немногих — опасность для демократии.

Я хочу, чтобы в Беларусь приезжали иностранцы и говорили: «Почему у вас такие мягкие законы, а при этом так мало преступлений?»

Чтобы люди целый день ходили по Минску и не видели ни одного бездомного, ни одного человека с алкогольной зависимостью под магазином. И не потому, что их всех милиция убрала и посадила, а потому, что таких людей просто нет.

Ну и, конечно, база — Беларусь как часть европейской семьи народов, в Евросоюзе и НАТО.

«НН»: Звучит немного утопично.

НД: Если бы вы 150 лет назад взяли любого крестьянина в Европе или Российской империи и сказали ему: через 150 лет ты будешь сам выбирать своего царя, он бы подумал, что вы объелись грибов.

Если бы вы сказали женщинам 100‑150 лет назад, что они будут публично обсуждать нюансы своей физиологии, вопросы сексуального характера, домашнее насилие и никто не будет их за это шеймить, они тоже подумали бы, что вы бредите.

Если бы вы сказали чернокожим в США 200 лет назад, что чернокожий станет президентом США, эффект был бы тот же самый.

Я идеалист. Но это не значит, что я отбитый мечтатель, который не видит действительности. Идеализм и реализм не противоречат друг другу. Тем более политической практики и опыта у меня хватает, чтобы не жить в облачных замках.

Я вижу направление развития человечества. И то, что я описал — это не просто возможно. Скорее всего, это и есть наше будущее. Вопрос только в том, как быстро мы к ней придем.

Конечно, мы не придем к этому легко. Будет кровь, боль, страдания, откаты. Мы уже видим в некоторых странах эрозию демократии. Но общее направление развития человечества показывает: примерно в этом векторе мы и движемся. Все в наших руках.

Структуры, которые сейчас строят белорусские демократические силы в изгнании, также работают на это направление. Я бы сказал, что та же Координационный совет — это лучшее из возможного, что сейчас можно попробовать сделать в направлении выстраивания демократических институтов и обучения белорусов жить в демократии.

Я понимаю все недостатки. Вижу, что многое получается не так, как хотелось бы. Но при всех недостатках это самое лучшее из возможного.

Эти усилия нужно поддерживать, лелеять и взращивать, вкладывать в них свою энергию и силы. Потому что это будет работать только до тех пор, пока мы сами хотим играть в эту игру.

Если один за другим люди начнут говорить: «Ай, неинтересно, ай, не хочу», — игры не будет.

• 69
• 2
• 2
• 7
• 1
• 0
• 0
• 6