Александр Надсон впервые приехал в Беларусь после сорока лет эмиграции. Минская молодежь неожиданно нашла в нем то, чего не видела в своих родителях
О белорусе с Holden Road пишет Сергей Дубовец.
В Александре Надсоне меня удивляло многое. Точнее, глядя на него, я многому удивлялся в самом себе, и многое открывал в себе. Например, то, что он был одногодком моего отца, с 1926 года.
С начала 1980‑х я уже был знаком с виленскими белорусами, с Зоськой Верас и прежде всего с проводником к её «Лесной хатке», Лявоном Луцкевичем, у которого в Вильнюсе на улице Архитекту мы останавливались и с которым я имел активную переписку. Но это всё было ещё в пределах Советского Союза.
А тут случился март 1990-го, когда в Минск должен был приехать человек с Запада, священник Александр Надсон с помощью пострадавшим от Чернобыльской катастрофы. И тогда, ещё незнакомый с ним, я пытался сравнивать его со своим собственным отцом, довольно важным чиновником советской системы. В министерстве внутренних дел отец был полковником и возглавлял отдел политико-воспитательной работы.
Мне было очевидно, что в советской Беларуси у нас просто не было шансов на дальнейшее существование… Формально они оба — и отец, и Надсон — фронтовики минувшей войны, причём с условной одной стороны, потому что воевали на линии победителей. И трудно было сказать, что бы их могло объединять.
Как раз тогда мировоззренчески я уже определился со своей стороной — с белорусской, а значит несоветской Беларусью, тогда как мой отец, советский белорус к белорусской Беларуси не имел никакого отношения, скорее он был против неё. Он чурался белорусского языка, исторической правды о тех же сталинских репрессиях и таков был его выбор, сделанный как раз в советской армии.
Его деревенская мать была чистой белоруской, и я никогда бы не назвал её советской белоруской, что уже отделяло её от сына, вполне себе советского карьериста и коммуниста. То есть отец будто выпадал из традиции поколений, хотя считал, что выпадаю я.
Словом, когда моя жена Таня Сапач объявила, что из Лондона приехал Александр Надсон и она будет делать с ним интервью в своей передаче на радио «Альбаросіка». Я понял, что то интервью обязательно пойдёт в очередной номер газеты «Свабода», издание которой я только начал с тематического номера, который назывался «Дзень Волі», потому что вышел он в марте 1990 года, как раз на 25 марта, как будто к приезду нашего лондонского несоветского белоруса.
«Дзень Волі» печатался в Латвии и продавался в Минске на вокзальной площади прямо с грузовика. Помню, тираж был 45 тысяч. Владимир Орлов написал в тот номер эссе «Незалежнасць — гэта…», а Сергей Харевский нарисовал плакат «Нежалезная Беларусь», который уже сам объяснял, что такое независимость — это если без милитаризма, без танков, без памятников Ленину… Были там и тексты 3‑х Уставных грамот, и знакомство с первыми лицами БНР.
И уже в первом, следующем номере «Свабоды» о важности этого события говорил сам текст: «Ночью 10 марта поезд Хук-ван-Холланд — Москва переехал реку Буг. У окна вагона стоял человек, который пристально всматривался во внешнюю темноту. Что он чувствовал в такую минуту? Трудно сказать. Только губы его тихо шептали слова «Погони» Богдановича… Тем пассажиром был автор этих строк, который первый раз ехал на Родину после более чем сорока лет…
Приезд на Родину после так долгого времени был исполнением моей заветной мечты, и я ехал туда с большим душевным волнением. Однако главная цель моей поездки была не личная. Её можно назвать одним словом: Чернобыль.»
Надсон говорит, что, казалось, за эти годы после аварии страсти будто бы утихли да и сама беда не такая страшная, но это было не так. Особенно его тронули лейкозные больные дети, просто про их потребности никто не говорит. Но масштаб потребностей действительно был впечатляющий.
Надсон рассказал о том, как отслужил службу в Куропатах, как представляет Скориновскую библиотеку в Лондоне, которая открыта для всех, кто интересуется белорусскими делами, упоминает и наезды на него пропагандистов, которые упрекают эмигрантов минувшей войной.
Он пишет: «Вести о моей личности найти нетрудно, но стоило бы уже писать всё. Я принадлежу к поколению тех, что росли во времена большого военного переполоха, среди событий, значения которых мы часто не могли понять. Думаю, что уже пора написать историю этого поколения, а также тех людей, которые не дали нам погибнуть духовно, стараясь воспитать и сохранить в нас чувство людского и национального достоинства.
Для меня такими людьми были преподаватели белорусской учительской семинарии в Несвиже, где я учился от осени 1942 до конца мая 1944, и которая мне дала не только основательные знания, но сделала убеждённым белорусом на всю жизнь. Надо надеяться, что Союз белорусской молодёжи, к которому я принадлежал со многими моими одногодками, тоже дождётся своего объективного историка. Попытки сделать нас силком немецкими солдатами не имели большого успеха. Уже на третий день после приезда во Францию большинство нас оказалось во французском лесу».
Для чего я добавил эти строки биографии? Для того, что меня никто не делал убеждённым белорусом на всю жизнь. Меня делали советским человеком, но уже при моей жизни советский человек превратился в ничто, как советский паспорт, уважать который учил меня мой отец, советский человек…
Самое важное, что та власть, а нынешняя особенно, считала крамолой воспитание в человеке белоруса.
Но тогда, в чернобыльские времена, в воздухе чувствовалось, что что-то должно произойти с нами и нашей историей после советского времени. Беларусь должна была стать собою — со всей своей тысячелетней историей, языком, культурой… Иначе говоря, нам с Надсоном было о чём поговорить.
Чернобыль не был для нас, белорусов, своим, чтобы об этом думать. «Не своя проблема». Своё тогда у нас только начиналось. Приватизированная квартира, машина… Мы только удивлялись этому, потому что у нас никогда не было ничего своего. Даже нас самих. Мы принадлежали системе, а не самим себе. Как с этим разобраться? Олег Облажей писал: «Я — это слово, отмытое от мы», Сергей Островцов открывал первый номер «Нашай Нівы» рассказом «Мытыя яблыкі» (в смысле «Мы — тыя…»). Так или иначе, это была констатация или протест — против понимания себя частью системы, которая на самом деле была Чернобылем. Кто-то был более осторожен, кто-то сгорал в ней, спаянный с ней на века. Но все ещё были вместе и непонимающе поглядывали на заболевших лысых детей. В деревне на такое никто не жаловался, просто не было таких болезней. Поэтому умирали просто и непонимающе. И эфемерность эта подчёркивалась эфемерностью радиации, которую просто не было как ни увидеть, ни потрогать, ни понять.
* * *
Кажется, это был 1998 год, в Лондоне отмечали круглую дату БНР, меня пригласил Александр Надсон, и мы с Винцуком Вечёркой оказались на собрании «своих людей». Собрание было чрезвычайно представительным, сплошь несоветские белорусы и небелорусы, где можно было увидеть весь «наш мир». Мы завели дружбу с Лявоном Шиманцом — Симанеком на французский лад, а меня называли Дубавек и мы ещё схтляли художника Наумовича, чтобы под названием Наумавек присоединился к этому дурачеству.
Надсону, между прочим, нравились такие штуки, он был явно в дружбе с юмором. Меня удивляла студенческая атмосфера в Лондоне. Свобода, эти ряды кубков на стене, и невероятные немясоедские кухонные фантазии…
А следующий визит был частный. Мы приехали с женой на Троицу в 2005 году. Я попросил, чтобы отец окрестил меня и обвенчал нас. Вера Рич, переводчица, опекала нами, подарила нам шикарный Троицкий крест, были крёстные Ирина Дубенецкая и Игорь Лобацевич. В результате, доработанный уже в Вильнюсе, вышел сборник Таниной поэзии по-английски.
Я рассказывал отцу про наши поездки в самую Чернобыльскую, закрытую зону, куда удалось раздобыть разрешение. И я рассказывал про деревню, от которой уже мало что осталось… Мы были там второй раз и всё выглядело как беспорядок и хаос: проваленные крыши, осыпавшиеся стены, на деревенской кухне хозяйничала — гремела утварью — черепаха… И вот на следующий раз мы уже не увидели деревни, но увидели ровный молодой чистый лес, будто готовый для этюдов. То есть чистая гармония родилась из хаоса и беспорядка. И вывод: из порядка гармония не рождается.
Мне кажется, что ему были интересны мои истории. Иногда он даже откупоривал бутылку итальянской граппы, и разговор мог длиться за полночь.
Мне думается, что мы молились одним богам, и первой из них — Ларисе Гениюш. Я видел, что Надсон живёт по её жизненному девизу:
Адзінай мэты не зракуся,
І сэрца мне не задрыжыць
Як жыць, дык жыць для Беларусі,
А безь яе зусім ня жыць.
По крайней мере никто так точно этот девиз не выразил. Надсон с почтением сохранял каторжанскую рубашку Гениюш из ГУЛАГа.
Мне видится глубокая связь таких людей как Гениюш и Надсон. «Когда тяжело, но небезнадёжно» — написала она мне на своей книжке. Что она имела в виду? Надсон обязательно объяснил бы с юмором. Он всегда использовал юмор.
Мы когда-нибудь вспомним белорусскую эмиграцию войны. Ту, что стала продолжением нашаніўства, БНР и белорусизации 1920-х. И они это пронесли до наших дней. И в завтра.
* * *
Текст был написан для Надсановских чтений, которые состоялись в Европейском гуманитарном университете 14—15 апреля 2026 года.
Комментарии
[Зрэдагавана]