«Феминизм в моем случае победил». Вероника Станкевич — о помощи политзаключенным в «Вольных» и планах на свадьбу с Ивулиным
Вероника Станкевич до 2020 года находилась в числе аполитичных белорусов, а потом закрутилось — «Честные люди», Национальное антикризисное управление, а теперь и помощь бывшим политзаключенным в инициативе «Вольные». Поговорили с ней о деньгах в НКО, кейсе Стрижака, быстрой свадьбе с Александром Ивулиным, театральном барановичском прошлом, факультете журналистики и волонтерстве.
«Я больше пяти лет не могу вернуться или просто съездить домой, а дополнительно получаю новую уголовку в плечи»
«Наша Ніва»: Инициативу «Вольныя», в которой ты занимаешь должность координатора, недавно признали экстремистским формированием. Не то, что это нечто уникальное для сегодняшних времен да и для тебя персонально, но почувствовала ли ты в связи с этим новые эмоции?
Вероника Станкевич: Мы понимали, что нас признают «экстремистами» рано или поздно (мы и так долго продержались в каком-то более-менее нейтральном статусе, безопасном для наших бенефициаров). При этом все вокруг нас — правозащитники, гуманитарные инициативы, наши партнеры — признаны экстремистскими формированиями, а кто-то — даже террористическими организациями. Мы работаем в таком секторе, где любая солидарность и помощь становятся основанием для уголовного преследования. Короче, мы были готовы, у нас были разработаны новые протоколы безопасности.
Что касается меня лично, то мне это все неприятно. Я не считаю и никогда не считала, что это причина кого-то поздравить, что это какое-то «признание», как некоторые это позиционируют. Я для своей страны точно ничего плохого не сделала. Все, что я делала, было только на пользу людей, гражданского общества и в целом страны. Но нашей стране это не нужно. И таким образом идет якобы отторжение тебя от твоей собственной страны, где ты родился и вырос.
Страна показывает, что ты здесь лишний — я больше пяти лет не могу вернуться или просто съездить домой, а дополнительно получаю новую криминалку в плечи. Это грустно и обидно. Но это не значит, что надо прекращать деятельность.
«НН»: Что для вас изменилось? Пошли отписки или, может, кто-то сразу прекратил сотрудничество с «Вольнымі»?
ВС: Нет, в этом плане ничего глобально не изменилось. Не было острой реакции, чтобы кто-то ушел из команды. Мы просто сделали дополнительные меры, чтобы предупредить волонтеров и бенефициаров. Ну, и с командой важно все проговорить, провести инструктаж — у нас довольно много членов записали в уголовное дело (но у нас и много было публичных представителей).
Мой личный инстаграм месяцев пять назад признали «экстремистскими материалами». И много знакомых из Беларуси написало: «Придется отписаться, очень жаль». Это более грустная вещь, потому что таким образом обрываются связи с теми, кто остался в стране. Теряется последняя ниточка с человеком, с которым вам было приятно наблюдать друг за другом.
По заявкам же на волонтерство или по донатам мы еще не можем отследить динамику, прошло мало времени. Но я не думаю, что что-то сильно изменится. У нас нет антикризисного плана действий, потому что это не кризис, а новая данность.
«НН»: Вы будете продолжать помогать политзаключенным внутри Беларуси? И если да, то каким образом?
ВС: Это очень щепетильная тема. И просто скажу, что вопрос безопасности остается для нас приоритетом.
«НН»: Саша Ивулин как-то шутил, что в вашем доме только у собаки нет экстремистского статуса — считали, сколько на двоих у вас такого «добра»?
ВС: Мы специально не считали, но, наверное, больше десяти наберется. Сашу признавали экстремистом как физлицо плюс его проекты и соцсети. У меня тоже мои страницы и другие инициативы, в которых я раньше работала. Но мы не считаем эти статусы официальными и легальными, они не характеризуют нас как работников или активистов, поэтому и не хочется на них концентрироваться.
Правда, мы много рефлексируем насчет того, как так случилось, как общество оказалось в этой точке, что молодых, активных ребят массово признают «экстремистами». И о том, как с этим работать, как сохранить контакты внутри страны, как вообще сохранить себя внутри как белоруса.
Собака Вероники и Саши по кличке Паддингтон
«НН»: Сколько сегодня людей в вашей команде и кого (или чего) не хватает больше всего?
ВС: У нас сейчас работает 12 человек. Но эта цифра мало что говорит. Больше расскажет то, что с нами сотрудничает около 130 волонтеров-менторов. Это большое комьюнити, которое мы кропотливо создавали. Плюс отдельно задействованы около 50 волонтеров на разовые задачи (например, забрать человека на машине и отвезти к доктору или помочь заполнить документы).
В сумме 200 человек доверились нам и решили, что будут помогать именно через «Вольных».
Кого не хватает? Всегда не хватает волонтеров. Когда в декабре освободились 123 человека, наши волонтеры были одними из тех, кто подхватил их встречу, а наши менторы работали с нагрузкой по 4‑5 человек на одного, хотя изначально мы ввели правило: один волонтер помогает одному подопечному. Пришлось нарушить его, чтобы не выбирать: этим мы вот поможем, а другим нет.
«НН»: Зачем тебе это все лично? Деньги в НПО не то что большие и стабильные, а у тебя богатый опыт работы в сфере пиара, где с финансами получше. Тем более, ты сама как-то писала: «Иногда хочется бросить все и пойти жить жизнь».
ВС: Это экзистенциальный вопрос, который я себе, честно говоря, сама задаю в особо сложные и нервные моменты. Но, если переходить на более спокойный, ровный тон без эмоций, мне просто нравится то, чем я занимаюсь.
Мой опыт в НПО начался не с правозащиты — я работала в НАУ с Павлом Латушко, а после в «Сумленных людзях». Попробовав это все, я поняла, что помощь людям — это то, что дает мне ресурс. При этом важно, что у меня нет позиции жертвы, что «если я всех не спасу, они будут жить под мостом». Я чувствую, что я на своем месте и что могу еще что-то дать этому сектору.
Понятно, что в бизнесе или международных организациях это было бы в два-три раза больше по деньгам. Но ту часть денег, которую я не зарабатываю в НПО, я считаю своими волонтерскими часами, которые я готова тратить здесь и сейчас на помощь белорусам и заодно получать классный опыт, знакомства и контакты.
«НН»: задумывалась ли ты: а что, если резко закончится финансирование, куда дальше?
ВС: У нас уже были случаи, когда мы по 3‑4 месяца работали бесплатно. Но мы всегда стараемся заранее понять риски и снизить их. У нас ни один сотрудник не работает на full-time загрузку. Все заняты где-то еще: бизнес, другие НПО и проекты. Это наше правило — чтобы человек не остался совсем на нуле, когда у нас закончатся деньги. Дополнительно это предохраняет от выгорания. Тематика у нас все же сложная, и если быть погруженным в нее на 100%, через год-полтора даже психолог не поможет.
Если мы понимаем, что денег через три месяца не будет, каждый решает сам: остаться волонтером или прекратить сотрудничество. Тогда мы честно озвучиваем на публику, что определенное направление у нас пока приостанавливается.
«НН»: На сколько месяцев работы вперед вам хватает сегодня?
ВС: На сегодня мы существуем в ситуации небольшого кризиса, ведь можем лишь частично обеспечивать зарплаты сотрудников внутри «Свободных». При этом мы постоянно ищем дополнительную поддержку не только в виде грантов — бизнесы, партнерство, донати и так далее.
5‑6 месяцев мы точно еще простоим на ногах, и для НПО это очень хороший показатель.
Вы можете поддержать деятельность «Вольных» донатом, если для вас это безопасно
«НН»: Касательно ресурсов. После исключения «Байсола» из Международного гуманитарного фонда и прекращения их сотрудничества с «Байхэлп» — не было ли возможности перераспределения средств в том числе в вашу пользу?
ВС: Здесь нужно понимать, как это работает. У любой страны есть гуманитарный бюджет, они перечисляют эти деньги в МГФ, и далее деньги распределяются между различными организациями, а те, в свою очередь, выплачивают их бенефициарам. В гуманитарном фонде практически нет административного ресурса — то есть мы не можем получить оттуда зарплату. Это одно из условий, на котором базируется фонд. Мы можем только взять оттуда деньги на выплаты конкретным физическим лицам, если у нас есть ресурс этим заниматься и после отчитаться.
Если с МГФ ушли «Байхэлп» и «Байсол», «их» деньги стали брать другие организации, в том числе «гостевые», которые просто подают заявку, забирают деньги, распределяют бенефициаром и подают отчет Норвежскому хельсінскаму комитета, но они не имеют права голоса. Короче, после ухода «Байхэлп» и «Байсол» для нас ничего не изменилось — просто, условно, в какой-то месяц из фонда на квартал выделили 600 тысяч евро, а в следующем месяце — 300. Но пришли гостевые организации и забрали себе еще на такую же сумму.
Если зайти на сайт МГФ и посмотреть отчет за четвертый квартал 2025 года, можно увидеть, что сумма распределенных средств примерно такая же, какой была раньше. Более того, «Байсол» является гостевой организацией в том числе. То есть прежняя сумма сейчас по факту делится на большее количество игроков и организаций в секторе.
«НН»: Но для вас не появилось возможности, например, просить больший объем помощи на политзаключенных?
ВС: А так нельзя. Это как раз одно из ограничений МГФ: мы не можем за счет их денег расширять действующие программы. Мы должны использовать финансирование только на существующие программы.
В нашем случае мы покрываем то, что не могут покрыть другие организации. Мы являемся как бы дополнительной помощью, если у партнеров лимиты исчерпаны. Что мы можем? Заплатить за бытовые расходы — на посуду, белье. Мы можем доплатить за медицинскую помощь, если человек по своей медпрограмме, условно, поставил почти все зубы, но еще на три не хватило. И мы работали по такой же схеме еще до прихода в МГФ.
Единственное, что мы можем — повышать количество бенефициаров, но не сумму выплаты им. Программа измениться в процессе не может.
«Сколько бы власти у тебя ни было, ты должен подчиниться решению общества»
«НН»: если мы уже упомянули «Байсол», как тебе кейс Андрея Стрижака и то, как он развился по итогу?
ВС: Я здесь, наверное, скажу не как руководитель НГО и человек из сектора, а как пиарщица. Так вот с точки зрения пиара-это плохой кейс для комьюнити. Он мог быть добрым ровно до точки, когда комиссия приняла решение, что Андрей должен уйти, и он с этим решением согласен и уходит действительно, исчезая с публичного поля хотя бы на время, чтобы дать возможность сообществу все это переварить. Тогда бы, думаю, и исключения» Байсола « из МГФ не случилось.
И если бы Андрей вернулся через какой-то период в формате «я все понял, виноват, но примите меня обратно», я не думаю, что было бы много людей, кто был бы радикально против. А ситуация, когда комиссия сказала уйти, но он « передумал, потому что он главный, а ваше решение рекомендательное»…
Позитивный публичный кейс для нашего сообщества, в котором мы признаем свои ошибки и вместе их решаем, не случился, и это очень печально. Сколько бы власти у тебя ни было, ты должен подчиниться решению общества.
«НН»: Скольким людям «Вольныя» успели помочь за время своего существования?
ВС: Важно понимать, что наша работа-это не про выплату денег. Финансовая помощь-это дополнительный инструмент, который мы можем использовать, но наша основная цель — помощь в ресоциализации, в адаптации, где бы человек ни находился. На сегодня мы помогли более 500 людям (для кого — то это была менторская программа, для другого — поддержка в виде консультаций, для третьего-финансовая выплата).
Это та цифра, которую хочется назвать, когда мы говорим о какой-то статистике, потому что часто люди фокусируются только на объеме выплат. А потом еще берут ту цифру и делят на количество людей. Но мы не в социализме работаем, мы смотрим на каждый кейс отдельно. То есть у нас разные цифры по выплатам.
«НН»: Есть какой-то кейс, которым ты персонально гордишься? Типа «ну, вау, это наш выпускник!»
ВС: Да, причем это связано с моим подопечным Дмитрием Анисимовым. Когда мы только начинали нашу инициативу, то всей командой взяли себе по одному подопечному, чтобы пройти с ними весь путь помощи и увидеть «внутренность».
Короче, он дизайнер, и ему всегда нравилось создавать именно афиши и плакаты. Но в Беларуси это просто ужасно не развито. У нас же все нужно чистенько, аккуратненько, с согласованием различных структур. И он, конечно, такой профессиональный кризис переживал.
А потом случился 2020 год, СИЗО, тюрьма, он выехал за границу и попал в Польшу. А тут очень любят плакаты! В Варшаве даже есть музей плакатов.
И, конечно, лучше бы с ним ничего этого не случилось, он бы не переживал политическое заключение, но так вышло, что благодаря плохим событиям он попал в среду, где может себя наконец проявлять и реализовываться как креатор и дизайнер. Я очень радуюсь, когда у людей получается достать себя из негатива и перевернуть ситуацию в свою пользу.
У нескольких наших подопечных получилось подобным образом. Еще один бывший заключенный, например, булки научился в эмиграции печь-занимается этим и кайфует.
«Оба раза голосовала за женщину»
«НН»: Я правильно понимаю, что до 2020‑го ты была совсем аполитичной?
ВС: Это правда, но я всегда отслеживала главные новости и голосовала — мне было важно проявить свою гражданскую позицию на выборах. В силу возраста я сходила на них два раза, и оба голосовала за женщину: первый раз — за Татьяну Короткевич, второй-за Светлану Тихановскую. Феминизм в моем случае победил, получается.
«НН»: Что изменилось в 2020‑м и в какой день?
ВС: В день, когда я вместе с уже бывшим партнером решила, что пойду считать голоса от «честных людей» в Минске. Это стало моей отправной точкой.
«НН»: Завертелось так, что ты даже уволилась из рекламного агентства, чтобы быть более активной политически?
ВС: Я уволилась раньше: кажется, за месяца 4‑5 до всей протестной активности. Просто сильно повыгорала. Реклама меня как-то немножко потрепала: я работала же не только в Беларуси, а еще в Казахстане жила два года по работе, потом — в Украине. У меня была возможность заземлиться на 3‑4 месяца и ничего не делать, брать исключительно какие-то разовые проекты. Это все совпало с выборами, поэтому у меня и была возможность посвятить себя волонтерству.
Сначала волонтерила в «Честных людях». Потом присоединилась к пиар-службе Народного антикризисного управления. Но вскоре на Павла Латушко завели уголовное дело, и было ясно, что остальная часть команды-следующие в очереди. Тем более мы тогда не прятались, не анонимизировались. И мы предстали перед выбором: или заканчивать сотрудничество с НАУ, или уезжать и продолжать в эмиграции. Так в декабре 2020 года нам пришлось покинуть Беларусь. Правда, уезжали мы «всего на три месяца», а вот уже пятый год в Варшаве.
«В моей семье сохраняют нейтралитет»
«НН»: С учетом твоей повышенной наэкстремизированности у тебя все хорошо с отношениями с родственниками?
ВС: В моей семье не было каких-то политических расколов. Скорее, они просто сохраняют нейтралитет.
«НН»: Твои родители-технари, а ты выбрала факультет журналистики, почему?
ВС: Моя мать, кстати, всегда хотела, чтобы я стала учительницей английского языка (на сегодня, это, думаю, больше бы помогало).
Почему пошла на журфак? У меня были очень хорошие отношения с учительницей русского языка и литературы, мне давались сочинения, и журфак был ее идеей — чтобы я посмотрела в эту сторону. Сама же я изначально думала о режиссуре театра и кино — я занималась народным танцем, всю юность играла в любительском театре в Барановичах.
Даже когда уже поступила в БГУ, ездила туда на репетиции и выступления (театр был очень востребованным). Он же во многом выстроил меня как личность, помог раскрыться и меньше стесняться, стремиться к большему. Но насчет кинотеатральных планов мать совсем была не в восторге, а вот с журфаком меня поддержали. Я поступила на специальность «радио и телевидение».
«НН»: Могла бы сейчас делать репортажи на СТВ…
ВС: Да, это так (улыбается). Главное, что мне дал журфак — это комьюнити, все мои самые близкие друзья — это почти все журфак. А вот в профессиональном плане я еще на втором курсе осмыслила, что не очень все же хочу быть журналистом. Я сходила на практику на ОНТ, потом на региональный телеканал в Гродно, и поняла, что что-то это совсем не мой вайб.
Тогда еще игрались в демократию, но все равно проскакивала « а вот об этом давайте не говорить, а об этом не писать». На третьем курсе я уже училась на заочке и пошла работать в рекламу. Распределение же мне не угрожало, так как я была платницей.
«Когда мы принимали решение, становимся ли парой, очень волновались»
«НН»: Не так давно Саша Ивулин сделал тебе предложение руки и сердца, при этом вы близко дружите уже 12 лет. Можно подумать, что ваша пара назревала давно, но что-то постоянно не срабатывало. Ты прошла через брак, развод и еще одни серьезные отношения, а все закрутилось уже после Сашиного освобождения из тюрьмы, в эмиграции.
ВС: Мы реально всегда просто дружили. И если посмотреть, то у нас со всеми друзьями Очень теплые отношения. С Сашей было так же. И познакомились мы с ним на студсоюзских активностях, когда я уже была в отношениях с парнем, за которого впоследствии вышла замуж.
«НН»: Никто из вас вынужденно не скрывал от другого нечто большее, чем дружба?
ВС: Саша говорит, что, возможно, что-то такое было раньше, но, на мой взгляд, он преувеличивает. Все пришло тогда, когда должно было. Ведь, если честно, до 2020-го, Сашевой посадки, ко всем связанным с нами событиям мы были совсем другими. И нет гарантии, что мы бы сошлись.
Когда мы принимали решение, становимся ли парой, мы очень волновались, потому что у нас общее комьюнити, и если бы что-то пошло не так, это повлияло бы на всех. То есть мы как бы принимали решение не только за себя, но и за тех, кто рядом. В эмиграции же свои люди на вес золота.
«НН»: Предложение Саша сделал в формате презентации научной работы — ты сразу догадалась, к чему он ведет?
ВС: В начале, наверное, не понимала. Это было празднование нашей годовщины-трех лет, как мы встречаемся, и я подумала, что он хочет сделать мне какой-то сюрприз, хотя мы договорились, что подарки дарить друг другу не будем.
Но под конец я уже стала осмысливать, что что-то странное происходит, так как видела, как сильно Саша волнуется. А он не тот человек, который переживает на публичных выступлениях.
«НН»: Как оно вообще-встречаться с мужчиной, который стал самым сексуальным мужчиной Беларуси — 2022 и кому в СИЗО 9 из 10 писем приходило от девушек? Есть поводы для ревности?
ВС: Я очень спокойна в этом плане. Я доверяю людям, особенно своим близким. И я хорошо знаю Сашу (это, кстати, бонус длительного членства) — он еще более принципиален, чем я. У него существуют свои определенные рамки, которые он четко выстраивает.
«НН»: Ожидается свадьба с размахом?
ВС: Точно нет. Все же мы два энгэошника в эмиграции, у нас нет такой финансовой возможности. Поэтому замков и бассейнов не будет, пропагандистский сюжет не получится. Но мы точно отпразднуем свадьбу, все же не так много есть хороших поводов собрать близких в одном месте.
Это точно будет уже в следующем году, чтобы мы успели решить бюрократические сложности для того, чтобы расписаться в Польше. И это будет в тесном кругу самых близких. А то нас уж очень много людей спросило о том, «когда свадьба». В том числе Светлана Тихановская (улыбается).
Комментарии
А чаго дабіваюцца Лукашысты?
[Зрэдагавана]
В Беларуси нет политзаключенных. Все заключенные- уголовники. И в какую цивилизацию они хотят вернуть Беларусь? В цивилизацию Эпштейна? Не, мы чистые, благоразумные люди. Нам не нужен бандитизм и наркоманы на улицах- мы за порядок.