«Высшее руководство Беларуси в истории с Чернобылем проявило высший пилотаж холуйства»
Как диагноз «лучевая болезнь» превращался в безвредную «дистонию», зачем радиоактивное мясо развозили по всей стране и почему сегодняшняя Беларусь снова на грани политического и экологического Чернобыля, «Салідарнасці» рассказал публицист, депутат Независимости Сергей Наумчик.
В 1986‑м первые официальные сообщения об аварии на ЧАЭС появились только через трое суток.
И происшествие не подавалось как чрезвычайная, опасная ситуация: «Случилась авария, пожар потушен».
— Через несколько недель выступил Горбачёв. Стало понятно, что ситуация более серьёзная, но он успокаивал, что делается все необходимое. Половина его выступления вообще была посвящена обличению желания «реакционных сил» Запада очернить СССР, используя тему аварии, — вспоминает в разговоре с «Салідарнасцю» публицист, политический обозреватель Сергей Наумчик.
«Система сокрытия правды и успокоения работала исправно»
— Запомнился ли вам именно тот день, 26 апреля 1986‑го — как вы его провели? Как узнали об аварии на ЧАЭС?
— Возможно, я знал даже меньше, чем «среднестатистический» человек, потому что служил в армии. Наша часть находилась в Заслонаве Лепельского района. Если житель Витебска и тем более Минска имел шанс что-то узнать из каких-то слухов или по «радиоголосам», то в армии возможностей получить отличную от официальной информацию было значительно меньше.
Слышали, что из некоторых воинских частей отправляли людей в Чернобыль, но что они там делали и что видели, я не знал; только в июле демобилизовался.
Но и потом, когда уже работал в витебской областной газете, информации доходило мало.
Ну да, переселили 30‑километровую зону, в Гомельской области строят дома для переселенцев, но ведь пожар давно потушен, над реактором построен саркофаг. Понимания, что это не просто авария, пусть и серьёзная, а катастрофа с последствиями на тысячелетия — его не было. Система сокрытия правды и успокоения работала исправно.
Первый, от кого я услышал, что не всё в порядке, был мой друг и однокурсник по журфаку, кинодокументалист Владимир Дашук. Он приехал в Витебск на неделю — сбежал из столицы, чтобы написать сценарий фильма о чернобыльской зоне, в которой недавно побывал.
Кажется, тогда написал он немного, потому что мы давно не виделись и все дни провели в разговорах. В том числе и о том, что Владимир увидел в Чернобыле и вокруг него. И это было ужасно.
Это было совсем не то, о чем говорили в телерепортажах и в газетных публикациях. Кстати, у него были проблемы со сдачей фильма, его постоянно «обрезали», требовали удалить то одно, то другое.
А вскоре я узнал, что под Витебском, в Городокском районе, собираются строить АЭС, и включился в кампанию против её размещения. Мы победили, но это отдельная история.
Словом, в Верховный Совет я пришёл убеждённым противником «мирного атома» и был включён в специальную комиссию по расследованию действий должностных лиц после аварии на ЧАЭС, созданную по требованию БНФ (предложение о комиссии озвучил Лявон Барщевский в первый же день работы новоизбранного парламента).
— Я была ещё ребёнком, но помню, что людей в Минске вывели и на Первомай, и на демонстрацию 9 мая. Как будто ничего не произошло. На ваш взгляд, насколько многое зависело от политической воли Минска, ждали ли распоряжений из Кремля? Глобальный обман — это была инициатива на местах, приказ сверху или сама суть советской империи, и иначе быть не могло?
— Главной целью нашей парламентской комиссии как раз и было выяснить, в какой степени государственные служащие действовали адекватно той информации, которую имели в первые дни после катастрофы и позже. А также — кто и как препятствовал доведению до населения правдивой информации об опасности.
Нам пришлось опросить десятки людей, от обычных крестьян до министров и секретарей ЦК.
Если одной фразой — информации у руководителей было достаточно.
Более развёрнутый вывод прозвучал на сессии Верховного Совета в июне 1991 года в докладе председателя нашей комиссии Григория Вечёрского: «Первый секретарь ЦК КПБ Слюньков, бюро ЦК КПБ владели информацией в полном объёме уже 29 апреля 1986 года.
Аналогичную информацию имел и председатель Совета министров Ковалёв, у которого в тот же день состоялось оперативное совещание, в котором участвовали министр здравоохранения БССР Савченко, его сотрудники Кондрусёв, Ивченко, а также Мазай, председатель Мингорисполкома Михасёв и начальник штаба гражданской обороны БССР Грищанин.
И товарищ Слюньков, и товарищ Ковалёв советовали не паниковать и не волновать народ, мол, ничего страшного не произошло. В результате таких безответственных действий первых руководителей республики, а также и соответствующих руководителей областей и райцентров республики, жители Беларуси вместе с детьми были повсюду выведены на первомайскую демонстрацию.
Слюньков и Савченко, которые выступили потом с экранов телевидения, утешали население республики байками о том, что «страшного ничего не произошло, никакой помощи Беларуси не нужно и мы быстро сами справимся с этой аварией».
Они действительно «справились» мгновенно. Уже 5 мая 1986 был приказ всем отселенным ставить диагноз «вегетососудистая дистония», что означает расстройство нервной системы. Ну, перенервничали люди при переезде на новое место, с кем не бывает.
«В историю Беларуси он войдёт как «Чернобыльский Пилат»
— Ключевой фигурой, которая делала всё возможное, чтобы информация скрывалась, был Слюньков. Причём сам он опасность понимал: знаю историю, как после посещения загрязнённых районов он просто в автомобиле переоделся, а прежнюю одежду выбросил.
Член-корреспондент АН, директор института ядерной энергетики Василий Нестеренко уже в первые дни после аварии зафиксировал значительное повышение радиоактивного фона в Минске, передал информацию Слюнькову, требовал, чтобы людей не гнали на первомайскую демонстрацию, в целом чтобы объявили что-то вроде чрезвычайного положения — но безрезультатно.
У меня осталась магнитофонная запись разговора с Нестеренко. Он сильно пострадал за правду, ему угрожали психбольницей, он был снят с должности директора института.
Было ли сокрытие информации результатом распоряжения из Москвы или местной инициативой? Убеждён, что это имело характер взаимного действия.
Руководство БССР понимало, что Москва не хочет, чтобы её слишком тревожили, и не тревожило. А также — преследовало тех в Беларуси, кто мог вынести правду на публику.
Алесь Адамович рассказывал, как на каком-то совещании по Чернобылю тогдашний председатель Совмина СССР Николай Рыжков пожаловался: «Нет спасения от этих украинцев: дайте нам одно, дайте другое, выделите денег ещё больше. Вот белорусы — другое дело. Спрашиваю: «Вам что-нибудь нужно?» — «Нет, не нужно, справимся сами, у нас всё есть!».
Любая империя (а СССР был империей) предусматривает раболепие колониальных чиновников перед центром как условие карьеры, но высшее руководство Беларуси в истории с Чернобылем проявило высший пилотаж раболепия.
Возможно, поэтому через год после аварии Слюнькова забрали в Москву, он стал секретарём и членом Политбюро ЦК КПСС. Блестящая карьера! Но в историю Беларуси он войдёт так, как назвал его Алесь Адамович, — «Чернобыльский Пилат».
А что касается первой особы страны, генсека ЦК КПСС Михаила Горбачёва и провозглашённого им «курса на гласность»? Сергей Наумчик отмечает, что роль Горбачёва неоднозначна:
— Я написал письмо Горбачёву с просьбой принять нашу депутатскую группу, потому что было понятно, что окончательные самые главные решения принимал он. Как ни странно, председатель ВС Дементей меня поддержал. В феврале 1991-го, когда Горбачёв посетил Минск (это, между прочим, был его первый визит после Чернобыля, а прошло пять лет!) мне удалось с ним встретиться, но очень кратко и, в принципе, безрезультатно.
Я много думал над ролью Горбачёва в чернобыльской ситуации. И вот к каким выводам пришёл. Конечно, он разделяет ответственность за замалчивание правды в первые дни и месяцы после катастрофы, это бесспорно. И ссылки на то, что у Политбюро не было полной информации, могут быть только частичным оправданием: у корреспондентов западных изданий было, а у Кремля — не было?
В СССР были учёные, как тот же Василий Нестеренко, которые в первые же часы (не дни — часы) заявили об опасности и высказали предложения по спасению людей. Обращался к нему и Алесь Адамович. Но генсек действовал по той же модели, по которой действовали руководители СССР до него.
С другой стороны, если бы не начатые Горбачёвым демократические, хотя и очень осторожные сначала, реформы, если бы не горбачёвская гласность, если бы на его месте был какой-нибудь Гришин или Романов — мы бы, скорее всего, ещё очень, очень долго ничего не знали о масштабе катастрофы. Как не знали десятилетиями о Семипалатинске.
«Правда о Чернобыле в сознании общества выявила порочность коммунистической системы»
— Вы были среди тех, кто добивался раскрытия полных масштабов последствий аварии для нашей страны. Насколько сложно было пробить эту стену лжи и молчания?
— Первым стену замалчивания начал пробивать Алесь Адамович — от секретаря ЦК КПБ Александра Кузьмина он получил те самые сведения, которые Нестеренко направил Слюнькову. Адамович тогда написал обращение к Горбачёву, доказывал, что ситуация в Беларуси совсем не такая, как её представляют местные руководители. Но какое-то время то было борьба одиночки. Безусловно, героическая, но она не давала должного результата. Позже сам Алесь Михайлович говорил, что тему Чернобыля на должный уровень общественного внимания вывел Белорусский Народный Фронт.
И действительно, организованные БНФ многотысячные шествия просто невозможно было замолчать. Они привлекли внимание и международного сообщества, потому что на Западе долгое время считалось, что от Чернобыля пострадала только Украина.
Просто перечислю то, что делал Фронт сразу после своего основания. 26 апреля 1989 — «Минута скорби и молчания», когда тысячи людей стояли со свечами на площади перед Домом правительства, 30 сентября того же года — многотысячный, с участием жителей пострадавших районов, первый Чернобыльский шлях.
В ноябре — чернобыльский «Народный трибунал» с участием представителей общества, учёных и журналистов, когда было акцентировано внимание на вреде так называемой « 35‑бэрной концепции» (теории якобы безопасного для здоровья набранного за жизнь уровня облучения в 35 бэр. Концепция была в пух и прах разбита белорусскими учёными).
Советское руководство того времени препятствовало всеми способами. Например, на день первого Чернобыльского шляха назначили «общереспубликанский субботник». Ну а когда Шлях всё же состоялся, возбудили дело против организаторов — Геннадия Грушевого и Юрия Ходыко. А попытку задержать Зенона Позняка в институте истории АН, где он тогда работал, я видел своими глазами.
Но времена уже были другие, и власти были вынуждены реагировать не только попытками воспрепятствовать, но и рассекречиванием хотя бы какой-то информации.
Да, в конце того же 1989‑го газеты наконец напечатали карту радиоактивного загрязнения Беларуси, что на выборах в Верховный Совет 12‑го созыва руководство ЦК представляло как своё большое достижение. Тогда государственные служащие впервые, хотя и очень осторожно, заговорили и о том, что, мол, не всё зависит от Минска, многое решает Москва.
Тогда и вскрылся позорный факт: оказалось, что значительная часть выделенных Беларуси денег направлялась… в Москву, в ведомство, которое и разработало упомянутую сомнительную «35‑бэрную концепцию».
Для нас в БНФ здесь не было ничего принципиально нового. В избирательной платформе Фронта в первых же строках было указано, что «Чернобыльская катастрофа безжалостно показала наше истинное состояние в Союзе — состояние полуколонии».
Конечно, мы понимали, что спастись можно только в условиях настоящей Независимости.
Если же говорить о политическом результате, то в Беларуси правда о Чернобыле в сознании общества резонировала с правдой о Куропатах. И выявила порочность коммунистической системы, когда поднимается проблема уже не каких-то принципов, теорий или идей, а встаёт выбор между жизнью и смертью.
В определённом смысле я бы сравнил это с 2020 годом, когда люди слышали от верховного правителя заявления о безвредности ковида и советы лечиться от него «трактором и баней» — и одновременно видели реальный масштаб эпидемии, которая уносила жизни тысяч.
«Беларусь живёт в условиях как экологического, так и политического Чернобыля»
— Сегодня белорусские власти уверяют в пользе БелАЭС, которая уже стоила белорусам очень дорого. Идут разговоры о строительстве второй станции или как минимум ещё одного блока, возвращаются в хозяйство земли, которые раньше считались загрязнёнными, а строительство могильника для ядерных отходов — лишь дело времени. Получается, никаких уроков из Чернобыля этот режим не вынес?
— Уроки режим как раз вынес: как уже говорил, правда о Чернобыле в своё время значительно пошатнула коммунистическую систему, и режим понимает, что только максимальная секретность (причём как в можно большем количестве сфер), наряду с репрессиями и поддержкой Москвы, могут гарантировать его сохранение.
Вспоминаю, как на сессии Верховного Совета депутаты Оппозиции БНФ приводили факты о «размазывании» радиации по всей Беларуси. Было дано приказание смешивать радиоактивное зерно и мясо в соотношениях 1:10 и даже в некоторых случаях 1:1 и развозить по «чистым» регионам Беларуси, конкретно в 50 населённых пунктов. И даже поставлять за пределы Беларуси.
Был случай, когда эшелон такого мяса поставили куда-то на Кавказ, там замерили радиацию и вернули в Минск с рекомендацией «Мясо — уничтожить, вагоны — продезактивировать».
Это прозвучало на всю Беларусь, и тогда удалось эту практику остановить. Как известно, были выведены из сельскохозяйственного производства и земли, считавшиеся «относительно безопасными».
Но уже в 1993 году земли понемногу начали возвращать в оборот, а с 1994 этот процесс ускорился. И если раньше о вреде такой практики можно было говорить с парламентской трибуны или в прессе, противостоять этому, то с приходом Лукашенко исчезла и возможность хотя бы информировать людей об опасности.
Общество не знает, что происходит. Оно лишено хотя бы минимальных механизмов контроля — парламента, свободной прессы, экологических НПО.
В таких условиях власть может и засевать загрязнённые районы, и смешивать радиоактивное мясо с чистым, и возвести хоть десять атомных станций или построить хранилище для ядерных выбросов хоть в центре Минска. И каждого, кто поднимет против этого голос, кинут за решётку за «экстремизм» или, ещё хуже, за «разглашение государственной тайны».
Беларусь в этом смысле вернулась в 1986 год и живёт в условиях как экологического, так и политического Чернобыля.
Комментарии
[Зрэдагавана]