«И впервые прозвучало: фашисты-лукашисты». Чернобыльский Шлях — 1996 в воспоминаниях очевидцев, которые спустя десятилетия после того дня стали мужем и женой

26 апреля 1996 г. Чернобыльский шлях. Воспоминания участников

Алесь Кот

Мы с сыном Алесем спешили. С работы мне нужно было сначала домой, а потом уже вместе через весь Партизанский проспект — к железнодорожному вокзалу и дальше на метро до станции «Октябрьская». Когда вышли на пространство площади — на сердце заиграло от вида многочисленных бело-красно-белых флагов, реющих в воздухе, лозунгов, хоругвей. Ну что ни говорите, а наш — самый красивый в мире.

— Папа, почему так хочется заплакать?

Посмотрел на парня — и у самого влага в глазах… Как просто сделать день праздничным.

Основная колонна формировалась где-то у Академии наук. Люди с Запада, Юго-Запада собирались на Октябрьской площади у Дворца Белсовпрофа, чтобы потом воссоединиться на проспекте Скорины.

Слышны были разговоры, что Позняка в Минске нет и, наверное, мероприятие состоится без него. Жаль. На митинги шли, чтобы послушать его живую речь. Более пламенного и вдохновенного оратора я не знал.

Подошли ближе к дворцу, чтобы сверху посмотреть, что творится на проспекте в сторону улицы Янки Купалы. Видно до здания цирка и даже до площади Победы.

Мама дорогая… Все пространство главной магистрали от памятника и до улицы Янки Купалы заполнено десятками тысяч людей с флагами и транспарантами. Море людское. И… разбивалось оно о скалу ОМОНа. Сразу за улицей Янки Купалы проспект был перегорожен автобусами. Дальше — пустое пространство метров тридцать. И еще дальше — в несколько шеренг серо-зеленая стена внутренних войск. Было очевидно: собрались не для формальности. Дальше не пропустят.

После короткого противостояния колонна повернула на улицу Янки Купалы и двинулась в направлении улицы Максима Богдановича. Когда тысячи людей с Октябрьской площади начали вливаться в колонну, вдруг донеслось:

— Ребята, Позняк!.. Зенон Позняк с нами!

Людскую массу будто током пронзило.

— Где? Где Позняк?

Он появился буквально в нескольких метрах от нас. Молодые парни, взявшись за руки, образовали живое кольцо вокруг него. Я выхватил свой «Кодак» и, держа камеру на вытянутых вверх руках, начал снимать. Несколько человек подняли его над людьми. Его худощавая фигура, спокойное лицо, высокий лоб…

Павялічыць

«Апостол. Апостол нации…» — и сам вздрогнул от неожиданно вспомнившегося высказывания Василя Быкова.

Вдоль тротуаров — машины с военными. Попробовал приподнять брезент сзади одного из автофургонов. Стена металлических щитов. Забаррикадировались.

Из колонны призывают: «Ребята, вылезайте и пойдемте с нами…» Неподвижно-молчаливый металл щитов…

Демонстрация выливалась налево на улицу Максима Богдановича. Под мостом у Дома моделей снова барьер из металлических щитов. Нужно заворачивать направо к Дворцу спорта.

И тут послышался лязг чего-то по металлу. Это парни начали забрасывать камнями милиционеров, стоявших металлической стеной под мостом над Немигой.

Ходыко, руководя редкой цепочкой дружинников БНФ, пытался остановить молодежь, не провоцировать ОМОН на контратаку. Напрасно. Камни продолжали лететь в сторону людей в шлемах со щитами.

Колонна все же начала медленно поворачивать на Парковую магистраль, подчиняясь организаторам шествия. И вдруг многоголосые крики где-то из середины колонны привлекли наше внимание. Мы оглянулись… Картина увиденного впечатляла. Несколько сотен человек, отделившись от основной массы демонстрантов, внезапно бросились по зеленому холму правее Свято-Духова храма в направлении Верхнего города. Над головами реяли многочисленные красно-черные флаги. Снова УНА-УНСО! Зрелище новейшей истории…

Этих украинских парней мне уже доводилось видеть в Минске. Однажды мы шли на митинг-встречу с кандидатом в народные депутаты Будинасом, который должен был состояться у здания штаба БВО. По дороге догнали кучку из 7—10 молодых людей с красно-черными флагами.

Один из них слегка простуженным голосом раз за разом выкрикивал: «Слава Украине!», а остальные каждый раз хором отвечали: «Провалыся, Москва!»

На этот раз украинцев и тех, кого они повели за собой, уже ждали. Густые цепи омоновцев со щитами и дубинками, неожиданно появившиеся со стороны улицы Ленина, пошли в контратаку.

Их встретил град камней — такой густой, что их движение замедлилось. А украинцы с флагами неслись вперед, словно безумные, никого не боясь. И вдруг откуда ни возьмись появились люди в пятнистой униформе с овчарками на длинных поводках. Не ожидая такого поворота, молодые люди сначала остановились, а потом так же быстро бросились наутек. Что-то ирреальное, фантасмагорическое происходило на наших глазах. Древний Рим: легионеры со щитами в две трети человеческого роста, шлемы, травля христиан зверями…

Митинг у Дворца спорта. Ясная, доходчивая, вдохновенная речь Зенона Позняка. Сказал все, что нужно было сказать и что хотели услышать люди.

Поразила тишина многотысячной толпы, в которую опускались его уверенные, взвешенные слова.

С митинга расходились, не чувствуя опасности. Двигались по Парковой магистрали в направлении ГУМа.

Проходили Дом моделей. С обеих сторон — милиционеры со щитами. В оцеплении совсем еще молодые мальчишки. За ними нервно ходили офицеры и, ругаясь, отдавали приказы:

— Не поднимать головы! Не разговаривать!

Я подошел к одному из тех, кто в оцеплении. Лицо его было видно через отверстия в щите.

— Мальчик, сколько тебе лет? Почему ты здесь?

Тот от неожиданности поднял голову. Боже мой — совсем еще ребенок. Я, как держал «Кодак», так и щелкнул. Вспышка привлекла внимание офицера — тот, выругавшись, двинулся в нашу сторону. Мы отбежали.

Пока еще никого не трогали. Поднимались по ступеням вдоль здания проектного института. Поднял глаза — и онемел: наверху нас ждала такая же стена щитов. Ловушка захлопнулась. Мы впервые по-настоящему испугались. Люди вокруг тоже остановились, растерянно смотрели друг на друга. Было ясно: сейчас что-то будет.

Вдруг по чьему-то приказу стена наверху разошлась. Люди инстинктивно бросились вперед — к проспекту. Там казалось безопаснее.

До наступления темноты хватали тех, кто нес флаги, транспаранты, черные полотна с названиями пострадавших районов. Как стемнело, начался общий «хапун». За слово, за взгляд. Пожилого мужчину грубо тащили вниз по ступеням в подземный переход. Напротив ГУМа стояли автобусы — в них запихивали, втягивали, просто забрасывали людей. Не верилось, что свои же, белорусы, могут так обходиться со своими соплеменниками. Прохожие останавливались, стыдили их. В ответ — хватали уже и их.

Обратился к одному капитану:

— За что вы их хватаете?

— Иди домой.

— Я дома. Это вам лучше в казармы.

— Ты тоже хочешь в автобус?

И тут же приказал схватить нас с сыном. Мы бросились бежать к «Лакомке», потом к Центральному книжному магазину. Казалось, оторвались. Мы не знали, что нас уже «ведут» по радио.

Двинулись к почтамту, чтобы через Володарского дойти до улицы Ленинградской и сесть на троллейбус №3. На углу — толпы людей, «уазики» стоят «елочкой», в них запихивают задержанных. Остановились на светофоре. На нашу сторону перешел полноватый лысый мужчина в штатском с рацией, в сопровождении милиционеров. Его взгляд ходил по людям, как прожектор.

— Этих… этих… и этих…

Из рации доносится:

— Двое. Вместе. Один в голубой куртке.

Я аж онемел. Это же про нас. И тут наши взгляды встретились. Лысый взглянул на сына, на голубую куртку — и резко:

— Взять и этих. Обоих.

Еще мгновение — и нас, подхватив под руки, потащили к «уазикам». Возле машин — возня. Мы схватились друг за друга, чтобы не разлучили. Я пытался договориться отпустить сына. Мол, мал еще, завтра школа. После нескольких просьб один в звании капитана недоверчиво посмотрел на нас и приказал отпустить его.

Мы стояли зажатые со всех сторон, и в этой суматохе мне удалось незаметно передать ему пластиковый пакет — там был «Кодак» с почти полностью отснятой пленкой и дневник. Меня впихнули в заднее отделение «уазика» и заперли дверь.

Через несколько минут в первый отсек затолкнули нескольких молодых людей. Один — совсем мальчишка, лет 14—15 — начал просить, чтобы его отпустили. Снова лязгнула дверь. Добавился еще один мужчина, лет пятидесяти. Спокойно сказал, что сопротивления не оказывает и войдет сам. Дверь закрылась.

Познакомились. Мужчина дал свою визитку: Дзюба Владимир Борисович, главный редактор радиоканала «Радио-2» национальной государственной телерадиокомпании.

Мысли о сыне не отпускали. Доберется ли домой. Не зацепят ли снова. В городе — омоновские «костоломы». Наконец — движение. Мы поехали. Центральный РОВД был неподалеку. Скоро нас выгрузили из «уазика» и повели внутрь. Комната напоминала школьный класс. Задержанных, как потом посчитал, восемнадцать человек.

Милиционеры заполняли бумаги, иногда писали прямо на стенах.

Невысокий толстый майор пристал к студенту:

— Это я у тебя монтировку забрал? Лицо знакомое.

— Нет, не у меня…

— Покажи карманы! Я бы тебя инвалидом сделал…

Ругань. Подошла наша очередь. Спросили фамилию, имя, отчество. Проверка по телефону. Все совпало. То же самое — с Дзюбой.

После наши имена вписывали в те же самые листы бумаги, что писали на стенах. На вопрос, что это за документы, ответа не было. Только один бросил:

— Скоро узнаете.

Потом нас с Дзюбой позвали в отдельную комнату. Зашел молодой человек в штатском.

Сообщил, что из РОВД Центрального района поступили заявления: мы якобы нарушали общественный порядок.

Первым рассматривали меня. Обвинение: грязная брань, хватание за форму, игнорирование замечаний. Я спросил про свидетелей. Он показал бумагу — показания двух офицеров. И я сразу понял, как это работало: заранее подготовленные шаблоны, куда просто вписывали фамилии. Наглая конвейерная фабрикация.

— Было это? — спросили.

— Было. Но все наоборот. Это меня сотрудники милиции хватали за одежду, тащили, ругались.

— Подпишете?

— Подпишу, но с замечанием.

Я записал внизу листа бумаги свою версию и подписал. Дзюбу обвинили еще и в том, что он якобы избивал сотрудников МВД. После этого нас отпустили, предупредив, что дело пойдет в суд.

Из уличного автомата я сразу позвонил домой. Жена сказала, что сына нет. Как нет?! И внутри все оборвалось. Я просто сел на асфальт.

Спустя несколько часов, поздно вечером, я вернулся домой. Сын уже прибыл.

Он молча лежал на кровати и почти не отвечал на вопросы. Состояние было тяжелое — и психологически, и физически. Болела спина. Он сказал, что его бил резиновой дубинкой милиционер и что на следующий день он не сможет пойти в школу. Больше в тот вечер мы его не расспрашивали.

На следующий день он сам рассказал, что произошло после того, как его отпустили на углу Володарского и проспекта Скорины, у отеля «Минск». Он перешел проспект, спустился к улице Ленинградской, где хотел сесть на троллейбус №3. Но на той стороне его снова узнали.

Милиционеры, которые уже искали парня в голубой куртке, бросились за ним. Он убегал, все время оглядываясь. Споткнулся и упал. Милиционер подбежал и начал бить его лежачего дубинкой.

Люди вокруг сначала молча наблюдали. Потом одна из женщин заступилась — говорила, что парень маленький, что он ничего не сделал. На момент это будто бы остановило нападавшего, отвлекло его внимание. Сын воспользовался моментом, поднялся и наутек.

Его снова начали преследовать. Он смог прошмыгнуть в толпу на остановке и сесть в троллейбус.

Там он был в состоянии сильного страха. Боялся всех в униформе. Снял голубую куртку, спрятал ее. Потом спрятался под сиденье и долго не вылезал. Когда троллейбус заехал в парк, водитель нашел его и помог вернуться — сказал, на какой троллейбус сесть, чтобы доехать до дома.

На следующий день в школу он пойти не смог. Болела спина, особенно в области поясницы. Сидеть было тяжело — он ел стоя, мог только стоять или лежать не сгибаясь. Говорил, что страх как будто отдает в ноги.

Спустя некоторое время, в мае, я получил повестку в суд. 11 июня — заседание.

Присутствовали судья Павел Иванович Коршунов, секретарь и я. Зачитали заявление из милиции: нарушение общественного порядка. Меня спросили, признаю ли.

Я ответил, что это неправда, что ничего из этого не было, общественный порядок не нарушал. Судья, не поднимая глаз, сказал:

— На первый раз вы предупреждены.

Я переспросил:

— За что предупрежден?

Судья, опустив голову, промолчал.

24 июня 1996 года меня вызвали в прокуратуру Заводского района. Следователь Пасько Сергей Мирославович сообщил, что в прокуратуру переданы списки задержанных 26 апреля 1996 года и что заведено уголовное дело по факту организации митингов. Меня вызвали как свидетеля. Спрашивали, есть ли у меня претензии к сотрудникам МВД. Я ответил, что претензий не имею.

Позже меня вызвали еще раз и сообщили, что ведется проверка действий сотрудников МВД и что могут понадобиться дополнительные показания.

Я понял, что это может быть внутренняя игра структур и что меня хотят использовать как свидетеля против одной из сторон.

Я отказался давать показания. Сказал, что мне нечего добавить.

***

31 июля 1996 года около полудня я ехал на своей машине по Партизанскому проспекту.

Неподалеку от универмага «Беларусь» меня обогнал джип Mitsubishi с номером 2668 КЕ и, резко подрезав слева, начал тормозить передо мной.

Я пытался объехать его, но он повторял маневры, снижая скорость до минимума. В конце концов я остановился.

Из машины вышел высокий мужчина и с угрозами набросился на меня:

— Тебя что, научить ездить?

Потом он достал удостоверение в пластиковом пакете. Через пленку я прочитал: «Республика Беларусь. Комитет государственной безопасности». Когда он прятал его обратно, я увидел под жакетом пистолет в кобуре. После этого он попытался ударить меня кулаком по лицу. Удар пришелся по челюсти вскользь, так как я успел немного уклониться. В это время водитель авто стоял рядом, держа правую руку в кармане, и молчал. Они еще что-то сказали, пригрозили и вернулись в машину.

Было понятно, что эта сцена не случайна.

Ирина Мартусевич, в 1996 г. студентка гуманитарно-экономического негосударственного института

На занятиях в тот день сидеть было невозможно. Слова преподавателей расплывались, теряли смысл, будто речь шла не о праве, а о чем-то совершенно оторванном от реальности. Мы все знали, что происходит в городе — об этом еще вчера говорили дома, за ужином. Родители обсуждали предстоящее шествие, «Чернобыльский шлях», говорили тихо, но с тем особым напряжением, которое ни с чем не перепутаешь.

И вот мы сидим на лекции по конституционному праву. Конституционному! В стране, где это право уже тогда было вывернуто наизнанку. Слушать это казалось почти лицемерием — будто мы делаем вид, что все нормально.

Мы переглянулись. Решение было очевидным. Слинять с занятий.

Наш институт находился в здании Инъяза на площади Победы, и мы попытались тихо, незаметно выскользнуть из здания. Но уже на выходе буквально столкнулись с заместителем декана — Владимиром Никитичем.

Он посмотрел на нас и сразу все понял:

— Вы это куда?

Нас было пять человек. Плюс еще трое ждали во дворе института. Очевидно, что не в туалет.

— Владимир Никитич… Ну вы же понимаете. Там же сейчас происходит… История…

Он выдержал паузу, посмотрел на нас — уже не строго, а почти заговорщицки.

— Хорошо. Я вас не видел.

И этим он будто не просто нас отпустил — он открыл нам дорогу туда, где все действительно происходило. Мы выбежали на улицу, спустились в метро, доехали до Академии наук и вышли ждать колонну. Хотелось влиться в начало — идти в хвосте казалось бессмысленным.

Издалека, от парка Челюскинцев, уже тянулись люди. Над толпой колыхались бело-красно-белые флаги. Шел гул — многоголосый, живой. Выкрики катились волнами. Мы ждали своего момента. День был солнечный, теплый. Все вокруг казалось легким, почти праздничным. Мы стояли среди незнакомых людей и чувствовали их как своих. Мы были окрылены. Даже каблуки, в которых я пришла, не смущали.

Когда колонна подошла, мы присоединились почти в самом начале и пошли вместе со всеми — плотной, живой рекой. От Академии наук до площади Якуба Коласа прошли на этом подъеме, почти не чувствуя усталости.

И там впервые увидели милицию. Заслон — цепь людей в форме, со щитами и дубинками. И против них — толпа. Тысячи людей. Этот напор было невозможно остановить. Милиционеров начали теснить, буквально вдавливать в стены домов. Они отступали, не зная, что делать — по лицам было видно: не ожидали такой решимости от обычных людей.

Когда мы проходили мимо «Лянка», кто-то крикнул:

— Фашисты!

Толпа подхватила. А потом другой голос, уже с иронией:

— Да какие фашисты… Лукашисты!

И вдруг — смех, прокатившийся по всей колонне. И слово закрепилось. Лукашисты.

Милиционеры в касках, со щитами, стояли вдоль домов, прижатые толпой, и выглядели растерянными. Мы пошли дальше — с ощущением странной, почти легкой победы. Когда подходили к площади Победы, решили обойти стелу справа. И вдруг я почувствовала, как кто-то тронул меня за плечо. Я оглянулась.

Это был мой дядя из Академии наук. Еще вчера мама говорила, что он, скорее всего, пойдет на митинг. Переживала. И именно этот разговор меня и подтолкнул — пойти.

Он посмотрел на меня немного виновато:

— Ты меня не видела. И я тебя не видел.

Мы, улыбнувшись, кивнули друг другу. Буквально из первого телефонного автомата я дозвонилась домой:

— Мам, я на митинге! И я дядю встретила!

Мама спокойно ответила:

— Да, он только что звонил. Сказал, что встретился с тобой.

Мы, два «конспиратора», сдали друг друга мгновенно…

Когда мы подходили ближе к цирку, все изменилось. Сначала мы не поняли, что происходит, а потом увидели новый заслон.

И это были уже не те милиционеры, что раньше. Эти стояли жестко, собранно. Движение замедлилось, люди терялись, не знали, что делать. Стало ясно: на этот раз просто толпой их не взять.

Мы стояли почти у самой цепи милиционеров, искали глазами хоть кого-то, кто скажет, что делать дальше. Но в тот момент мы уже почти не думали. Если бы кто-то крикнул «на баррикады» — мы бы пошли. Хотя все наше «оружие» — тоненькая книжка по конституционному праву в сумке.

И вдруг я заметила людей, стоявших кругом, держась за руки. Внутри стоял человек. Вокруг уже формировалось второе кольцо.

— Позняк… Ребята, это Позняк!

Я схватила своих:

— Пошли! Третьим кольцом станем!

Мы побежали в ту сторону. Но не успели.

Послышался голос:

— К Дворцу спорта! Сворачивайте на Янки Купалы!

И толпа развернулась, потекла с проспекта вправо. И именно в этот момент, когда мы повернули на Янки Купалы, в поток начали вливаться люди, ждавшие у Дворца Профсоюзов. Они уходили к нам через проход между музеем войны и дворцом. Их становилось все больше, плотность увеличивалась. Кто-то рядом все время щелкал фотоаппаратом, держа его на вытянутых вверх руках. Снимал, почти не опуская камеру, будто тоже чувствовал — это история, и ее нужно зафиксировать. Мы пытались держаться ближе, но поток был сильнее. Свернули налево на Максима Богдановича.

До Немиги мы дошли без приключений. Направо на Парковую магистраль. На ступенях Дворца спорта уже собирался митинг. В этой суматохе мы начали теряться. Нас было восемь — стало меньше.

Но это уже не имело значения.

Мы пробирались ближе к выступающим. Это был наш первый митинг. История — не в учебнике, а перед глазами. Мне казалось, что второго такого шанса может не быть. Я улавливала каждое слово, каждый жест.

Солнце садилось, освещая сцену, лица, флаги. Голубое небо, бело-красно-белые полотнища, голоса, возгласы. Это было мощно.

Когда митинг закончился, толпа начала расходиться. Большинство пошло к станции метро «Немига». К тому моменту нас осталось двое. Мы с Володькой стояли и смотрели на эту реку людей. Было понятно — в подземном переходе будет давка. Не хотелось туда. Он посмотрел на меня:

— Дойдешь пешком?

— Конечно.

И мы пошли. Далеко. По Максима Богдановича, до Бангалора, до универсама «Рига», дальше. Шли долго. И разговаривали. Обо всем. О преподавателях, о Позняке, о том, какой это был день. Какая энергия. Какой вайб. Мы уже тогда решили — будем ходить еще. Домой дошли за полночь. Мама открыла дверь. Володька отрапортовал:

— Сдаю из рук в руки.

И ушел. Мама молча показала на телефон:

— Сама отвечай на звонки.

А тот разрывался без умолку. Это пытались дозвониться ребята. Чтобы узнать, что я в порядке.

Пока мы шли домой, мы пропустили самое жестокое. Как брали людей. На Немиге. У ГУМа. Везде. «Хапун». Мы просто прошли мимо. А других — задерживали. Некоторые уже решили, что меня тоже взяли. И, зная мой характер, были уверены — я там одна из первых. Через несколько дней говорили, что 26‑го задержали около 250 человек.

Павялічыць

До часа ночи я отвечала на звонки, рассказывая, как все было. И как это было… классно!

На следующий день в новостях говорили: «Группа пьяных студентов и кучка пенсионеров устроили беспорядки». Мы слушали и смеялись. Потому что мы все видели. И знали, что в Минске было на самом деле.

Послесловие

Текст о событиях 26 апреля 1996 года был составлен мной буквально в течение первых двух недель после Чернобыльского шляха. Позже в него включались заметки о других событиях: суд, прокуратура, инцидент с участием КГБ на Партизанском проспекте. Все это добавлялось постепенно, и только ближе к августу 1996 года текст окончательно приобрел ту форму, в которой он существует сейчас.

Накануне 30‑й годовщины того Чернобыльского шляха, уже в Канаде, этот текст был показан одному человеку. После прочтения она сказала, что должна отлучиться, и закрылась в офисе. Через час она предложила прочитать в телефоне текст, который только что прислала мне.

Когда я ознакомился с написанным, мы снова встретились глазами и оба поняли: то, что было пережито, не исчезло и не растворилось во времени. Более того, история удивительным образом обошлась с нами. Текст был о 26 апреля 1996 года глазами моей собеседницы.

В тот день из разных концов Минска мы двигались в одно место: я с улицы Ангарской, она — от Академии наук.

Мы не были знакомы и даже ничего не знали друг о друге. Просто два минчанина. Сошлись в колонне Чернобыльского шляха. Почти встретились недалеко от Зенона Позняка: я в восьми метрах от него, она — в трех, находясь в кругу молодых людей, охранявших председателя БНФ.

Наши жизненные пути после 1996 года разошлись на десятилетия. В 1998 году мы оба со своими семьями выехали в Канаду.

Прошли через испытания, потери и удары судьбы и снова встретились: в Лондоне в белорусской Библиотеке имени Франциска Скорины. И та встреча стала решающей для нас обоих.

Через 30 лет два участника Чернобыльского шляха — 96, которые стали свидетелями последнего публичного выступления Зенона Позняка в Беларуси 26 апреля 1996 года, специально приехали из Торонто в Нью-Йорк, чтобы послушать его выступление на Дне Воли — 2026 в Кафедральном Соборе БАПЦ.

Сегодня эти два человека разного происхождения и разных жизненных путей снова оказались вместе. Тогда на Чарнобыльскім шляху в 1996 году ей было девятнадцать, мне — сорок два. Ирина Мартусевич — моя жена с 2025 года.

• 1
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 1