Северинец рассказал, как и зачем резал себе руку на Окрестина в 2020‑м
Политик Павел Северинец объяснил свой отчаянный протест в карцере изолятора на Окрестина в июне 2020 года. Он также рассказал, как христианское мировоззрение повлияло на его решение покалечить себя, чтобы остановить пытки.
Сначала — немного тюремной теории.
Когда попадаешь в тюрьму, рано или поздно сталкиваешься с фактом: с тобой могут сделать всё, что угодно, а ты не можешь с этим сделать ничего.
Твои слова, обращения, просьбы, требования в лучшем случае игнорируются, а в большинстве случаев — ухудшают твоё положение.
И тогда люди угрожают убить себя. «Режутся» — режут себе руки, вены, горло, живот.
В Гродно мне приходилось сидеть в камере ШИЗО, выше человеческого роста забрызганной по всем стенам кровью (из вскрытых вен и артерий бьёт, как фонтан).
На «вскрытие» господин начальник обязан реагировать. Потому что это чрезвычайное происшествие. Заключённый может умереть или попасть в больницу. Нужно зашить. Нужно объяснять вышестоящему начальству, что случилось. Приедет Следственный комитет. Будут кричать родственники. И хотя система в большинстве случаев «отмазывает» своих сотрудников и, конечно, сваливает вину на самого заключённого — никому не нужен лишний «головняк».
«Вскрытие» — это последняя отчаянная попытка заключённого добиться хоть какой-то смены принятого по нему решения.
Всё это я знал. В теории. Но до практики за предыдущие годы не доходило. В 2020 году на Окрестина дошло.
Сижу, значит, в карцере. Бетонная коробка. Никаких вещей. Воды нет. Спать невозможно. «Очко» воняет. В соседней камере так же мучают Олю Николайчик. На просьбы, требования и крики молча стучат в дверь, аж вздрагивает вся твоя тесная конура: заткнись, а то сейчас убьём. День, два, три, четыре.
Режемся. Хорошо, но как резаться христианину? Самоубийство — смертный грех. Нельзя убивать себя. Значит, нужно повредить своё тело без угрозы жизни.
Доктор Лукас Войно-Ясенецкий, знаменитый православный святой родом из Беларуси времён Сталина, резал себе горло столовым ножом (во время бесконечных ночных допросов НКВД требовал себе еды, мол, после человеческого обеда готов всё подписать) – и допросы прекратились.
Во время прошлых отсидок я видел, как режут себе руки опытные зэки — резко полосуют предплечье или запястье, чтобы было побольше крови, то ли лезвием от станка («мойкой»), то ли осколком плитки, то ли заостренным краем металлической миски или ложки во время обеда.
У меня в дверных решетках карцера (потому что двери в изоляторах двойные — кроме окованной дверной плиты ещё обязательно двери-решётки) на самом замке были болты, срезанные болгаркой — рваные металлические края. Сразу приглядел на крайний случай. Подходит.
Помолился Богу. Левую руку к болтам, от локтя и ниже — пошёл. Раз, два, три. Металл режет тело, словно масло. Кровь течёт. Крови много, это хорошо. Барабаню в дверь:
— Включите воду! Верните вещи! Выводите из карцера соседку! Режусь — вы будете отвечать!
Прибегает смена (наверное, смотрели камеру) — контролёр, дежурный, доктор. Посмотрели в глазок, быстрее отмыкают первую дверь. Доктор с йодом и бинтами через решётку:
— Давай сюда руку, быстро!
— Выводите!
Рука вся в крови от локтя до ладони. Меня начинает немного качать. Дежурный, напуганный, начинает клясться:
— Мы не можем вывести! Сейчас найдём начальника, его же нет в учреждении, доложим, всё будет хорошо, дайте остановить кровь!..
— Выводите меня и соседку!
— Обещаю! Бегу докладывать!.. Слово офицера!..
Короче, хорошо, думаю. Тест есть. Докладывает начальству. Если добьюсь — хорошо. Если ничего не изменится — значит, ждут, пока сам себя убью. Тогда стоп. Даю руку.
Доктор обрабатывает руку, разглядывает и разочарованно басит:
— Э-э-э, тут не смертельно.
Ну, думаю, вам бы было супер сразу и «смертельно». Но теперь ваш ход, господа начальники.
О том, чего я добился своим вскрытием — в следующий раз.
Комментарии