Ксендз из Витебска написал повесть о праведности, которая оказалась демонизмом
«Крушня» — это современная версия притчи о фарисее и мытаре, считает Сергей Дубовец.
Проповедь священника — то, что во время службы он говорит «своими словами» — всегда воспринимается как откровение, которое происходит с тобой и в котором некая странная логика приводит к гармонии спутанные неупорядоченные мысли. Иногда, кажется, что это чудо, хотя всё логично и нет в словах ничего сверхъестественного, но все замирают, охваченные этим откровением.
С похожим чувством я читал повесть ксендза Сергея Суриновича «Крушня». Только проповедь — своеобразный и при том очень «лёгкий», совсем не придуманный жанр. Художественная проза требует как раз иного: словесной образности, подбора героев, фабульности, как раз того, с чем имеет дело Суринович, от которого «по определению» ждёшь проповеди, после которой обычно чувствуешь сожаление о том, что блестящая речь — это устная импровизация, которая нигде не зафиксирована.
Словом, с такой мыслью я и начал читать, немного настороженный ещё и рекомендацией «очень хорошего» языка — что теперь было бы большой редкостью.
Разумеется, я прочитал статью об авторе в Википедии, где обратил внимание на географию его жизни: служил настоятелем в Витебске, Слободке под Браславом, в Друе. Но это не изменило моего впечатления от повести в целом: «ксёндзовская проза» уступила в жанровой борьбе проповеди священника — призванию автора.
Автор пишет о пожилых людях, сельчанах, которым за 70, как и главной героине Станиславе — у которой вместо позвоночника будто изготовленный из шомпола железный стержень, который должен утверждать её первенство среди других. Она с презрением смотрит на соседей и на всех вообще. Когда-то, спасая маленького больного сына от смертельной болезни, она и с Богом не согласилась разделить свою победу, стала «правильной» во всём. А в итоге осталась совсем одна со своей «жизнью выдуманной праведности». Дети разъехались, лишь бы не иметь с ней дел.
«Тяжесть брезентовых узлов больше не измерялась весом, они приобрели плотность скальной породы, каждый шаг ложился камнем в личный каменный завал — монумент, который женщина громоздила десятилетиями будто для защиты от грязного мира».
— Лучше быть несовершенной, но живой, чем стать безупречной и мёртвой, — упрекает её односельчанка-ровесница.
Понемногу становится понятно, что это по сути та же проповедь, только ослабленная жанрово — до «ксёндзовской прозы». Речь идёт об «особенностях веры», у разных людей разных — вплоть до превращения веры в демонизм, тут же сопутствуют и особенности языка, довольно однообразного при описании физиологических или природных явлений.
И начинается повествование о Христовом рождении: «Когда Творец решил прийти на землю, Он почему-то не потребовал себе вываренного в соде полотна. Девять месяцев пробыв в тёмной утробной воде женщины, Христос родился на сене среди навоза, посреди овечьего смрада и прелой соломы…»
Тут же и резюме о мальчике, который радостно принёс в дом жабу, за что мать его наказала.
«Это была не наука опрятности, а планомерное вырывание из ребёнка самой способности привязываться к тому, что может оставить грязный след».
Здесь я бы не связывал саму детскую способность привязываться с замусоленными словами о «грязном следе».
Словом, получилась попытка превращения проповеди в прозу, но проза как жанр — не усилила эффект.
В целом же это пересказ евангельской притчи о мытаре и фарисее, который весьма хорошо подходит для нынешних защитников порядка, которые возвышают себя над другими.
В Евангелии от Луки есть такой эпизод:
«Сказал (Иисус) также притчу и некоторым уверенным в своей праведности, которые презирали других: «Два человека зашли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам себе так: «Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю».Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: «Боже! будь милостив ко мне, грешнику!»Сказываю вам, что сей пошел в дом свой оправданным более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится».
В повести Сергея Суриновича открытый финал. Станислава будто бы осознала свой жизненный просчёт, но что и как будет с ней дальше — неизвестно. В «ксёндзовской прозе», в отличие от проповеди, не предусмотрено откровение.
Комментарии