Популярная концепция утверждает, что национальные сообщества являются искусственным продуктом индустриализации и централизованного государственного образования. У этого мейнстримного мнения есть серьёзные противники, которые убеждены, что нации на основе древних этнических ядер, объединенных общей памятью и территориальными мифами, возникли задолго до модерна.
В середине ХХ века в академических кругах закрепилась концепция «модернизма», главными теоретиками которой стали Эрнест Геллнер, Бенедикт Андерсон и Эрик Хобсбаум. Ее сторонники утверждают, что нация — это исключительно современный феномен, лишенный корней в домодерной истории. В основу своего подхода они положили связь возникновения национализма с индустриализацией, капитализмом и потребностью государства в унифицированной, грамотной рабочей силе.
При этом внутри модернизма сформировались два течения: инструментализм, который рассматривает нации как результат политических манипуляций элит, и конструктивизм, который фокусируется на «воображаемых сообществах» и дискурсивных практиках.
Эта позиция противостоит двум другим подходам: «примордиализму», рассматривающему нации как естественные и исконные единицы человечества, и «перенниализму» (и более позднему этносимволизму), доказывающему историческую непрерывность развития наций.
Геллнер сформулировал эту позицию в максимально радикальной, лапидарной форме, лишив нации любого исторического фундамента:
«Национализм не является пробуждением наций к самосознанию: он изобретает нации там, где их не существует» (Ernest Gellner. Thought and Change, 1964).
Концепция полностью отрицает объективную реальность нации. Эрик Хобсбаум ввел термин «изобретение традиций», согласно которому политические и экономические элиты целенаправленно манипулируют массами, создавая искусственные мифы и символы исключительно ради удержания власти.
Эта теория тотального социального конструирования столкнулась с ожесточенной критикой этносимволистов. Британский социолог Энтони Д. Смит соглашается, что элиты действительно могут искажать или адаптировать существующие мифы, однако они физически не способны создать их из пустого места. Нация не может возникнуть без прочного исторического фундамента — домодерной этнической общности (этнии). В книге «Этнические истоки наций» он напрямую атакует тезис об исключительной «современности» наций:
«Проще говоря, современные нации не такие «современные», как хотят нас убедить модернисты. Если бы они были такими, они бы не выжили… Нациям нужны этнические ядра, если они хотят выжить. Если у них его нет, они должны его «заново изобрести» — отыскать подходящее и убедительное прошлое, которое можно реконструировать» (Anthony D. Smith. The Ethnic Origins of Nations, 1986).
Еще одной мишенью для критики стала хронология модернистов. Большинство из них категорически отказывается искать признаки национального сознания раньше конца XVIII века — времени Просвещения и Французской революции. Британский историк Адриан Хастингс считает эту временную границу фундаментальной ошибкой исследователей.
«Ключевая проблема, которая лежит в основе нашего раскола, заключается в дате начала. Для модернистов… национализм — это очень современный феномен… Для Хобсбаума «бессмысленно» обсуждать эту тему в терминах до 1780 года…» (Adrian Hastings. The Construction Of Nationhood, 1997).
Хастингс доказывает, что ограничение истории наций рамками индустриальной эпохи заставляет ученых игнорировать очевидные исторические факты. Он называет абсолютно неправдоподобными попытки Андерсона датировать возникновение английской нации концом XIX века и отмечает, что Англия выступает прототипом как нации, так и национального государства в полном смысле этого понятия.
Идентичность Англии была сформирована уже до Нормандского завоевания 1066 года, и позднее норманны были вынуждены ассимилироваться в нее, а не уничтожить.
Тезисы Хастингса и Смита ограничены евроцентричной перспективой. Исследователь Азар Гат доказывает, что национальные государства появились на тысячелетия раньше европейского Средневековья, поскольку Европа была одним из самых поздних регионов в глобальном процессе государственного строительства. Древний Египет представлял собой масштабное национальное государство, где на протяжении трех тысячелетий сохранялось совпадение территории, языка и самосознания. Мобилизация египетского населения против иноземных захватчиков ливийцев или гиксосов шла именно по линии национальной принадлежности и опиралась на храмовую пропаганду. Древняя Македония времен Филиппа II функционировала как национальное государство с армией из крестьян-граждан и народными собраниями, которые имели право голоса при выборе монарха и решении вопросов войны.
Китай, Корея и Япония демонстрируют непрерывное совпадение государственности и этничности на протяжении столетий до внедрения капитализма. Китайская идентичность Хань сформировалась путем государственной ассимиляции южных племен и противостояния северным империям монголов и маньчжуров.
Хастингс доказывает свою позицию на основе анализа институционального каркаса ранней Англии. В отличие от континентальных монархий, где связи выстраивались вертикально, то есть от монарха к подданному, английская нация сформировалась через инструменты горизонтальной интеграции: систему графств (shires), куда регулярно назначались представители из разных регионов, общее право (common law), которое стояло выше воли монарха (принцип Великой хартии вольностей), и регулярные созывы парламента, который объединял представителей местных сообществ.
Эти институты, подкрепленные экономической централизацией вокруг Лондона, обеспечили существование политической нации за несколько столетий до индустриализации.
Создание мощного английского национального государства неизбежно спровоцировало процессы нациообразования на его кельтской периферии. А. Хастингс демонстрирует три различные траектории реактивного национализма. Шотландия, обладая собственными государственными институтами и сформированной территорией, создала территориальную нацию в процессе отражения английской агрессии (символом чего стала Арбротская декларация 1320 года), несмотря на внутреннее разделение на кельтскую и англоязычную части.
Уэльс, потеряв политическую независимость и собственное право, сумел сохранить национальную идентичность исключительно благодаря раннему переводу Библии на валлийский язык (1588 год).
Ирландия, лишенная государственности и языка, который постепенно вытеснялся английским, сформировала нацию вокруг религиозного концепта: католицизм стал главным маркером ирландской идентичности в противовес английскому протестантскому национализму.
Прочная привязка генезиса наций исключительно к капиталистическим отношениям оставляет без внимания мощные институты, способные обеспечивать коллективную идентичность за столетия до появления фабрик и систем массовой коммуникации.
Библия: как переводы создавали нации
Модернистская теория, связывая генезис наций исключительно с развитием капитализма и секуляризацией общества, игнорирует роль религии в формировании коллективной идентичности. Адриан Хастингс называет это фундаментальным слепым пятном и утверждает, что истоки европейских наций скрываются в христианском Средневековье.
Главным двигателем нациообразования, согласно его концепции, стала не индустриализация и даже не массовое книгопечатание, как утверждал Б. Андерсон, а сам факт перевода христианских текстов на народные языки (vernaculars) и их регулярного литургического использования.
Сам процесс перевода сакральных текстов с латыни и греческого языка стимулировал развитие письменных вернакуляров. Даже в эпоху рукописей это фиксировало и стандартизировало язык, как в случае с переводами Библии последователями Джона Уиклифа в XIV веке в Англии или использованием глаголической литургии в Хорватии. В результате читательская аудитория превращалась в «избранный народ», а местные сообщества наделялись новым ощущением собственной сакральности.
Хастингс считает отказ от анализа этого религиозно-лингвистического фактора главной ошибкой модернистской историографии:
«В модернистском взгляде есть серьезные упущения… Влияние религии вообще и Библии в частности — еще одно из них. Я считаю, что абсолютно невозможно обсуждать эту тему без внимательного рассмотрения Библии как главной линзы, через которую нация представляется сведущими в Библии людьми, но я не нахожу никаких ссылок на это даже у Андерсона» (Adrian Hastings. The Construction Of Nationhood, 1997).
Хастингс доказывает этот тезис с помощью масштабного сравнения христианства и ислама. Он отмечает, что христианство с самого начала не имело единого «сакрального» языка и было ориентировано на перевод: на латынь, сирийский, армянский, позднее — на европейские народные языки.
Это неизбежно легитимизировало местные языки и создавало границы между лингвокультурными сообществами, способствуя возникновению наций.
Ислам, напротив, жестко привязывал сакральный текст (Коран) исключительно к арабскому языку. Это создавало универсалистское сообщество (умму), которое размывало местные этничности и тормозило развитие национализма.
Соответственно, нация и национализм — это исторически христианские феномены.
Христианство с его традицией создания местных письменных культур фактически сформировало домодерные нации в Европе. Именно библейский текст, а не капиталистический рынок, дал первоначальную основу для осознания людьми себя как единого сообщества с собственной историей, территорией и судьбой.
«Библия обеспечила… оригинальную модель нации. Без нее и ее христианской интерпретации и внедрения, можно спорить, что нации и национализм, какими мы их знаем, никогда бы не существовали», — формулирует Хастингс.
На примере Англии исследователь демонстрирует, как происходил этот процесс. Он заключался в прямом перенесении библейской модели «избранного народа» на конкретный европейский этнос. Английское национальное сознание берет начало еще со времен Беды Достопочтенного в VIII веке, который в своей «Церковной истории народа англов» впервые описал разрозненные враждующие племена (англов, саксов и ютов) как единую нацию, объединенную христианской миссией по образцу древнего Израиля.
В IX веке король Альфред политически закрепил этот конструкт, инициировав перевод церковных текстов (в том числе труда Беды) на древнеанглийский язык и создав единый свод законов. Благодаря этой лингво-религиозной интеграции к XIV—XV векам страна уже представляла собой полноценное национальное государство.
Этот исторический прецедент ставит под вопрос представление о том, что концепция нации требовала идеологического толчка Французской революции конца XVIII века или появления фабричного производства в XIX веке.
Универсальность этого лингво-религиозного механизма подтверждается не только европейской историей, но и процессом нациообразования в Африке в XIX—XX веках. Хастингс демонстрирует, что миссионеры, ставя целью перевод Библии, были вынуждены выбирать один конкретный местный диалект, создавать для него грамматику и стандартизировать орфографию. Это приводило к тому, что ранее подвижные и родственные этнические группы резко разграничивались.
Например, решение миссионеров создать отдельные переводы для племен ронга и тсонга в южной Африке закрепило их как два отдельных народа, лишив возможности интеграции.
Перевод Библии на язык йоруба епископом Сэмюэлом Кроутером объединил десятки разрозненных городов-государств Нигерии в единую нацию йоруба.
Это подтверждает, что создание литературного стандарта на основе сакрального текста является важнейшим катализатором национального сознания независимо от географии.
«Мифомотор» и живая этния
Критика модернистского подхода требует точного определения тех домодерных сообществ, которые стали историческим и культурным субстратом для современных наций. Британский социолог Энтони Д. Смит предложил использовать для них французский термин «этния», который отделяет такие сообщества от современного политического конструкта нации, но одновременно фиксирует их глубокую историческую устойчивость. В книге «Этнические истоки наций» исследователь формулирует это понятие следующим образом:
«Этнии — этнические сообщества — можно определить как названные человеческие популяции с общими мифами о предках, историей и культурой, которые имеют связь со специфической территорией и чувство солидарности» (Anthony D. Smith. The Ethnic Origins of Nations, 1986).
Для точной операционализации этого понятия и отделения полноценного сообщества от обычной демографической группы (или «этнической категории»), Смит выделяет шесть обязательных компонентов этнии:
- коллективное собственное название (этноним);
- миф об общем происхождении;
- общая историческая память;
- один или несколько отличительных элементов общей культуры (язык, религия, обычаи);
- ассоциация с конкретной «родиной» (даже в случае физической оторванности от нее);
- чувство солидарности среди значительной части населения.
Выживание таких сообществ на протяжении столетий, а иногда и тысячелетий, зависело не от наличия бюрократического аппарата или индустриальной экономики, а от жизнеспособности их культурного ядра — комплекса мифов и символов.
Центральным элементом этого комплекса Смит называет образующий политический миф, или мифомотор, который не дает сообществу раствориться во времени под воздействием внешних угроз или внутренних расколов.
«Слитые и детально разработанные мифы обеспечивают общую систему смыслов для этнического сообщества, мифомотор, который «объясняет» его опыт и определяет его «сущность».
Без мифомотора группа не может определить себя ни для себя самой, ни для других, и не может вдохновлять или направлять коллективные действия» (Anthony D. Smith, 1986).
Смит концептуализирует два основных типа таких политических мифов. Первый — династический мифомотор, который легитимирует исключительно правящий дом и связанные с ним государственные институты (характерный для Франкского государства или Византии). Второй — коммунальный (или религиозный) мифомотор, который фокусируется на образе всего сообщества как «избранного народа» и объединяет различные социальные классы вокруг общей миссии.
В зависимости от доминирующего мифомотора в исторической ретроспективе Смит выделяет два основных типа самих сообществ — латеральные, то есть аристократические, и вертикальные, или демотические.
Латеральные этнии охватывали преимущественно высшие классы — дворянство и духовенство, они простирались на широкие территории, но имели слабый контакт с крестьянскими массами.
Классическими примерами таких сообществ были польская шляхта или венгерская аристократия, которые на протяжении столетий сохраняли монополию на государственный миф и культуру.
Вертикальные этнии опирались на городское население, духовенство и ремесленников. Культурная дистанция между элитами и низовыми слоями здесь была меньше, а сообщество сплачивалось вокруг сильной, часто религиозно окрашенной идентичности с четким разделением на «своих» и «чужих».
Благодаря высокому уровню мобилизации такие группы, как древние евреи, греки или ирландцы, смогли сохранить свою идентичность даже в условиях утраты собственной государственности.
Наличие демотических сообществ опровергает ключевой тезис Геллнера об изолированности неграмотного крестьянства от культуры элит.
Домодерные массы регулярно демонстрировали отчетливое национальное самосознание во времена внешних угроз. Крестьяне осознавали разницу между собственной элитой и иноземными захватчиками, отдавая предпочтение коллективной свободе от иностранного господства, несмотря на социальное угнетение со стороны своих аристократов.
Гуситское движение в Чехии в XV веке носило отчетливый антинемецкий характер и опиралось на крестьянские армии, которые использовали чешский язык как главный маркер лояльности при физическом уничтожении иноязычного городского населения. Мобилизация французских крестьян вокруг Жанны д’Арк для изгнания англичан или создание русских народных ополчений против белорусов и поляков в начале XVII века и шведов во время Северной войны доказывают способность домодерного крестьянства идентифицировать себя с национальным государством.
Смит вводит понятие «социального проникновения» (social penetration). Он доказывает, что через религиозные институты, общую литургию, а также мобилизацию во время продолжительных войн элементы «высокой культуры» элит эффективно транслировались вниз. Это формировало общую идентичность и национальную гордость даже при отсутствии индустриальной экономики и массового светского образования.
Процесс формирования современных наций не создавал коллективную идентичность с нуля. Он опирался на эти домодерные этнические ядра, демократизируя их и превращая бывших подданных и членов кровнородственных или религиозных сообществ в полноправных граждан объединенной территории. Без наличия такого исторического фундамента попытки политических элит сконструировать жизнеспособную нацию давались тяжело, образования получались искусственными и неустойчивыми.
В свою очередь Хастингс предлагает четкую историческую формулу этого перехода. Этнос, то есть сообщество, объединенное общим устным языком, брачными правилами и базовой культурой, является универсальным явлением. Устные этносы мобильны и могут легко сливаться друг с другом или растворяться под воздействием миграций и завоеваний.
Однако когда язык конкретного этноса приобретает письменную форму, преимущественно для нужд религии или права, и начинает обслуживать литературу, переходя границу между устной локальностью и стандартизированным текстом, этнос приобретает политическую и культурную стабильность. В сочетании с внешней угрозой и формированием собственных государственных институтов такой письменный этнос с высокой вероятностью необратимо трансформируется в нацию.
При этом наличие домодерного государства или развитой культуры не гарантировало сохранения этнии в истории.
Исследователи приводят примеры древних ассирийцев или финикийцев, которые создали мощные политические образования, но полностью исчезли после утраты государственности. Их растворение объясняется слабостью коммунального мифомотора и отсутствием глубокого социального проникновения: религия и культура были жестко привязаны исключительно к государственному аппарату. Без государственного каркаса такие латеральные этнии оказались неспособными к выживанию.
Территория-преемница и иллюзорность «гражданских» наций
Модернистские теории часто опираются на классическую дихотомию Ганса Кона, противопоставившего «западные гражданские» нации (объединенные территорией, законом и рациональными институтами) и «восточные этнические» нации (основанные на иррациональных связях происхождения и культуры).
Однако эмпирический анализ исторического материала показывает, что такое разделение является во многом иллюзорным и нормативно предвзятым.
Анализируя континентальный опыт, А. Хастингс, опираясь на работы Роджерса Брубейкера, выделяет две диаметрально противоположные модели нациообразования: французскую и немецкую.
Франция исторически выстраивала нацию на основе права почвы (jus soli). Мощное централизованное государство интегрировало различные этнические группы (бретонцев, провансальцев, эльзасцев) в единое политическое сообщество через административный аппарат и систему образования.
Германия, напротив, столетиями существовала в условиях политической раздробленности и отсутствия единого государства. Единственным инструментом интеграции был немецкий язык, стандартизированный благодаря переводу Библии Мартином Лютером, и миф о кровном родстве. Это сформировало нацию на основе права крови (jus sanguinis).
Если территориальный национализм французского типа допускает интеграцию иностранцев, то лингво-этнический национализм немецкого типа жестко исключает другие группы, например, евреев, что в исторической перспективе создало идеологическую базу для этнических чисток.
При этом необходимо учитывать аналитическую ошибочность идеализации гражданской модели.
Так называемая гражданская нация требует тотальной культурной ассимиляции меньшинств. Французский подход исторически уничтожал любые другие этнические идентичности внутри страны, включая бретонцев, аквитанцев и корсиканцев. А те же евреи столетиями свободно жили в немецких государствах, но не допускались во Францию. Во время «дела Дрейфуса» евреям приписывали массовую лояльность Пруссии. Только в ХХ веке все перевернулось.
Утверждая равенство индивидов, французское государство наделяет нацию конкретным культурным содержанием через монополию французского языка и секуляризм, укорененный исключительно в местном христианском историческом наследии.
Даже страны иммигрантов вроде Соединенных Штатов Америки исторически опирались на мощное англо-протестантское, а позднее европейско-американское культурное ядро. Интеграция обеспечивалась за счет перехода на английский язык и смешанных браков, что с поколениями создавало ощущение кровного родства. Полностью нейтральных в этнокультурном плане демократических государств не существует. Выбор между гражданской и этнической нацией сводится к выбору между требованием полной культурной ассимиляции или согласием на существование меньшинств на периферии политической жизни при доминировании одного этнического ядра.
Современная наука утверждает, что каждая нация имеет двойственную природу, сочетая в себе рациональный территориально-политический аппарат и генеалогическое наследие. Даже самые инклюзивные демократические государства не возникают в культурном вакууме и требуют наличия исторического фундамента.
Энтони Д. Смит подчеркивает, что любой успешный гражданский проект опирается на домодерную базу, которую он адаптирует под современные политические реалии:
«Мы должны помнить, что большинство «гражданских» наций опирается на этническое ядро — господствующую этнию, вокруг которой было сформировано государство, и чьи члены до сих пор, по большей части, составляют государственные элиты и доминируют в ее политических институтах» (Anthony D. Smith. Nationalism and Ethnosymbolism: History, Culture and Ethnicity in the Formation of Nations, 2006).
Это этническое ядро неразрывно связано со специфическим ландшафтом, который с течением времени сакрализуется и превращается из физической географии в «этноландшафт».
Американский исследователь Стивен Гросби вводит для объяснения этого феномена понятие «территории-преемницы» (successor territory). Оно демонстрирует, как современные государства черпают свою легитимность и ощущение исторической глубины из древних границ.
«Категория «территории-преемницы» отсылает к тому факту, что территориальные обозначения имеют тенденцию сохраняться во времени; когда признание территориальных границ одного общества продолжается в различные исторические периоды как точка отсчета при формировании следующего общества, тем самым утверждая временную глубину этого более позднего общества» (Steven Grosby. The Successor Territory, 2006).
Современные нации физически не способны существовать без этого измерения исторической глубины, привязанного к конкретной земле и памяти о прошлых «золотых веках».
Массовая индустриализация и государственное образование дали только новые инструменты для мобилизации, но не создали самих смыслов. Национальная идентичность требует интеграции прошлого в настоящее.
«Нации не существуют во вневременной современности. Они являются долгосрочными историческими процессами, которые постоянно воспроизводятся и реконструируются, но в определенных пределах. Таким образом, «современность» любой нации постоянно обусловливается ее историческими корнями и ее напластованиями в каждом поколении» (Anthony D. Smith. The Ethnic Origins of Nations, 1986).
Конечный вывод этносимволического подхода сводится к тому, что конструирование национальных государств не является случайным побочным эффектом капитализма. Это закономерное продолжение развития домодерных сообществ. Современные государственные институты унифицируют население не потому, что этого требует экономика, а опираясь на уже существующие мифологические и территориальные матрицы.
«Ни один прочный мировой порядок не может быть создан, если игнорировать повсеместные стремления наций в поисках корней в этническом прошлом, и ни одно исследование наций и национализма, которое полностью игнорирует это прошлое, не может принести плода» (Anthony D. Smith, 1986).
Трагическим доказательством ошибочности модернистских попыток игнорировать исторические корни наций является крах Югославии. После Первой мировой войны политические элиты попытались сконструировать единую «югославскую нацию» из сербов, хорватов, словенцев, боснийцев и македонцев, рассматривая их просто как «этнографический материал».
Однако к тому моменту сербы и хорваты уже имели глубоко укорененные национальные идентичности, которые сформировались в домодерную эпоху через религиозный раскол (православие против католицизма), различные письменные традиции (кириллица и глаголица) и исторические мифы (миф о Косовом поле у сербов). Попытка искусственно объединить полностью сформированные, хотя и лингвистически близкие, нации в рамках одного государства привела к неизбежному насильственному распаду.
Это подкрепляет центральный тезис Хастингса и Смита: этнические ядра, зафиксированные через письменную культуру и религию, обладают чрезвычайной исторической устойчивостью, и их невозможно разрушить или пересобрать исключительно политическими инструментами модерна.
Национализм — это, по сути, политизированная форма этничности, которая непосредственно вырастает из эволюционно сформированной человеческой склонности к солидарности в рамках родственно-культурных сообществ. На протяжении 150 тысяч лет эволюции человека распознавание родства происходило через общую культуру, традиции и язык или диалект.
Культурная близость маркировала генетическое родство и обеспечивала доверие вместе с эффективной социальной кооперацией, жизненно необходимой для выживания группы в конкурентной среде. Политизация этничности возникла вместе с появлением первых государств, которые усиливали и унифицировали существующие родственно-культурные связи.
Соответственно, этноцентризм и патриотизм являются не искусственными идеологическими конструктами индустриальной эпохи, а глубоко укорененными биологическими моделями поведения, на которые позднее оперлись модерные государства.
«Наша Нiва» — бастион беларущины
ПОДДЕРЖАТЬ
Комментарии
Асабліва "моцны" тэзіс пра рэлігійную аснову нацый. Прабачце, але ў хрысціянстве да пачатку эпохі Асветніцтва ў якасці моў богаслужэння якраз і былі дзве мертвыя мовы: лаціна і старажытнаславянская адпаведна. У ніводнай краіне ва ўмоўным XV ст. гэтыя мовы не былі зразумелыя паспалітаму чалавеку, а толькі святарам і манахам. Служыць "нацыятворчым элементам" хрысціянства у Сярэднявеччы не магло.
Напрыклад, Германія. Нямецкая традыцыя звычайна выдзяляе трох "айцоў-заснавальнікаў" нямецкай нацыі: Лютэр (які пераклаў Біблію на нямецкую мову), Гутэнберг (які зрабіў кнігавыдавецтва танным) і Бісмарк (які палітычна аб'яднаў краіну "жалезам і кроўю"). Але Лютэр і Гутэнберг - гэта XVI ст, а ніяк не Сярэднявечча! Да гэтага нямецкая арыстакратыя ўяўляла сабе васаламі таго ці іншага князя/караля, а сяляне - "тутэйшымі" (слова Deutsch, у сваіх каранях, гэта тыя самыя "тутэйшыя", "мясцовыя людзі" ў перакладзе з нямецкай). Добры прыклад таксама, што ў свеце ёсць яшчэ дзве дзяржавы (нават тры, аде трэцяя - Ліхтэнштэйн - гэта насмешка гісторыі), для якіх нямецкая мова родная, але якія не атаясамліваюць сябе з Германіяй і якія маюць выразнае нацыянальнае аблічча, адрознае ад немцаў - Аўстрыя і Швейцарыя. Гэта якраз падкрэслівае важнасць таго, што нацыі (па меншай меры, частка з іх) ў Еўропе фармаваліся "зверху", і Бісмарк з яго "прускім настаўнікам" пераканалі немцаў у тым, што яны - адзіная нацыя. Здолеў бы ён перамагчы венскага імператара - аўстрыйцы б таксама цяпер лічылі сваёй сталицай Берлін, а не Вену.
Усё вышэйсказанае не адмяняе таго, што протанацыі (супольнасці людзей, аб'яднаных, у першую чаргу, адной моваю) існавалі і да эпохі Асветніцтва / Новага часу. Але нацыянальнага самаўсведамлення (што з'яўляецца важнейшым кампанентам нацыі) ў той час яшчэ не існавала.
І як у гэтым кантэксце с ідэнтычнасцю шляхты ВКЛ? Шматлікія прадстаўнікі якой пераходзілі з праваслаўя ў каталіцтва, а з каталіцтва ў лютэранства па просту з-за бягучай палітычнай кан'юнктуры?