Адвокат Александр Данилевич: Меня отвели в клетку на КПП и зачитали указ о помиловании по просьбе Международного олимпийского комитета

Сегодня я решил всё же сделать то, что планировал ещё в камере 48 СИЗО-1, когда мой путь в заключение только начинался, и я был полон надежд, растерянности и горечи за упущенные возможности. Я планировал дать интервью самому себе. Такая небольшая попытка пера.

Почему в формате интервью? Наверное, это выглядит наиболее логично для краткого рассказа о том, что произошло и что происходит. Ответить на вопросы. Скажете, это похоже на фарс? Ну и что! Этого было так много, что продолжение в том же духе видится вполне логичным.

Я не буду рассказывать ничего о пенитенциарной системе, о суде. Я не могу себе этого позволить. Я живу в Минске. Кроме того, хотелось бы внести определённую ясность в те вопросы, которые возникли в СМИ в связи с моим освобождением.

Итак, сегодня я беру небольшое интервью у Алеся Данилевича, который вышел на свободу в конце июля этого года и объявил об этом на своей профессиональной странице в фейсбуке.

— Добрый день, Алесь!

— Добрый!

— Спасибо, что согласились встретиться и побеседовать.

— Я сам рад этой возможности.

— Расскажите коротко, что случилось с Вами в 2022 году.

— Нечего особо рассказывать. Многое, причём правда, уже написано в интернете. Люди интересовались тем, что происходило в моей жизни, и изложили там достаточно правдиво. Отмечу, что информация о том, будто меня арестовали за антивоенную позицию, не соответствует действительности. Дело в моей адвокатской практике и связанном с ней интервью.

— Расскажите подробнее?

— Нет, всё описано в интернете. Зачем снова к этому возвращаться.

— Кто Вас арестовывал?

— КГБ. Первые две недели меня держали в «американке». Потом отправили на «Володарку». Видимо, я им там стал уже неинтересен. Моё дело непосредственно вёл главный СК. В КГБ мне предлагали сделку, сотрудничество, обещали свободу или максимальный срок в случае отказа. Я отказался. Они своё слово сдержали, я получил максимальные сроки по обеим статьям, несмотря на то, что был «пособником» по одной из статей.

Характерно, что меня арестовали по тому же делу, в которое меня не допустили в качестве защитника несколько месяцев назад. Я долго обжаловал этот отказ ещё, помню.

— Но ведь Ваш случай уникален тем, что Верховный Суд в апелляции уменьшил потом срок на целых 4 года?

— Да, мы неплохо поработали с моими адвокатами. Их у меня было двое. Настоящие профессионалы. Не буду называть их фамилии. Но это их заслуга. Апелляция шла два заседания.

— Что было самым сложным в СИЗО и в заключении в целом?

— Разлука с семьёй. К остальному привыкаешь, начинаешь адаптироваться. Конечно, сложно мириться с хамством и тупостью. Этого хватало. Я имею в виду «коллег» по нарам. Всё же маргиналы — это основная часть арестованных и осуждённых. Но учишься выдержке. Не хочется поехать в ШИЗО из-за того, что ты ударил какого-то мерзавца. Поэтому ты молчишь. Это тактика выживания.

Были и те, кто не приспосабливался, постоянно протестовал, показывал характер. У меня двоякое отношение к таким людям. С одной стороны, я уважаю их за принципиальную позицию, с другой стороны, я считаю, что это деструктивная позиция для собственного здоровья. Нужно больше думать о себе. Ты нужен на воле своим родным.

— Как родные перенесли ваше заключение?

— Об этом лучше их самих спросить, наверное. Трудно, конечно. Это непросто. Но когда я вышел, никакой бешеной радости никто не испытал. Занимательно, правда? Просто все так долго ждали освобождения, какого-то шанса, а потом он стал реальностью, и вот я, стриженный и похудевший, стою на пороге квартиры моей сестры, она обнимает меня и бежит на кухню кормить меня. Новые заботы. Этап жизни завершён. Начинается новый, со своими сложностями и вызовами.

— О Вашем освобождении мы ещё поговорим, расскажите, что помогало Вам в заключении?

— Друзья, книги и письма, звонки. Вера в Бога. Друзья очень важны там, особенно близкие. Это не открытие, в условиях неволи тебе нужен близкий друг, который просто будет помогать тебе, а ты ему. Вместе есть, вместе обсуждать личные проблемы и новости, помогать друг другу в бытовых вопросах.

В СИЗО я получал письма от незнакомых людей, посылки. Очень жаль, что потом многие из тех, кто писал и присылал посылки, стали фигурантами уголовных дел. Я отвечал всем. Думаю, никто не получил никаких ответов от меня. Писали и в колонию, но я не получал эти письма. Если они оформлялись заказными, меня вызывали в штаб, где говорили, что такие-то письма пришли мне, но не вручали, так как они были не от близких родственников. Не положено. Но зато я знал, что мне пришло письмо.

Был такой лайфхак, как сейчас говорят. Помню первое письмо от незнакомой мне девушки, она писала про «первый глоток пива после освобождения». Там ещё была фотография леса, обычного нашего леса. Не знаю, прочитает ли она это интервью. Так вот, первый глоток пива прямо в Шклове, где я освободился, действительно был. Безалкогольное, как я обычно беру. Но пиво было тёплое, а потому невкусное. Такая вот ирония судьбы. Я посмеялся в тот момент сам себе. Обычно в магазине безалкогольное пиво не ставят почему-то в холодильник.

Книги! Книги стали моим спасением! Наверное, за всё время там я прочитал больше книг, чем за всю свою жизнь до этого.

— Какие это были книги?

— Вы знаете, в основном классические романы, реализм. Не очень люблю фантастику, самое большее, что могу читать из фантастики, — это Брэдбери и Мураками. Я считаю, что пока ты не прочитал всю классику, нечего браться за современное чтиво (смеётся). Хотя и детективы норвежского автора Ю Несбё мне очень понравились. Видно, что он большой патриот и любит свой родной город.

Читал на английском, белорусском, русском. Толстой, Достоевский, Драйзер, английская литература ХХ века. Мележ мне очень понравился, его «Полесские хроники». Считаю, что это большое счастье для нашей культуры, что такие книги вышли в свет ещё в советское время. В целом после их прочтения создаётся впечатление, что Мележ планировал продолжение, но не смог этого сделать по ряду политических причин. Нужно же было писать о сталинском терроре.

Считаю, мы очень склонны к стереотипам о том, что американская литература или французская лучше нашей. Неправда. Разные авторы, разные стили. Для меня тот же Иван Мележ не хуже Хемингуэя. В общем, книги стали моим спасением. И очень расширили мой кругозор, даже повлияли на качество речи. Это большой плюс тюрьмы (смеётся).

— Продолжаете так же читать сейчас?

— К сожалению, нет, просто нет времени, хотя, казалось бы, и работы такой, как раньше до тюрьмы, у меня нет. Но ежедневная рутина, заботы не оставляют много времени. Хотя продолжаю «Красное и чёрное» Стендаля, что начал читать ещё в лагере. Но читаю понемногу.

— Что ещё можно считать позитивным приобретением, если такое было в тюрьме?

— Философия жизни. Более позитивная она у меня сейчас, что ли. Очень хорошо об этом написал в своих «гариках» Губерман. Я читал его в лагере. Очень рекомендую, чтобы понять, что чувствует образованный человек в тюрьме. А вообще, на мой взгляд, лучшую книгу о тюрьме написал Достоевский, это его «Записки из Мёртвого дома». Он сам сидел в остроге 6 лет. Прошло 160 лет, а многое осталось тем же с точки зрения психологии и восприятия интеллигента. Правда, я не читал «Архипелаг ГУЛАГ» и произведения Шаламова тоже не читал. Сказал себе, что в моей жизни было слишком много тюрьмы, чтобы ещё и книги об этом читать там.

Ещё видеть счастье в мелочах. Знаете, на мой 50‑й день рождения друг подарил мне на «промке» кусок хорошего турецкого мыла с гравировкой «50» и смайликом. Я запомню этот подарок навсегда. Просто кусок хорошего мыла, но там это важно, особенно когда твои финансы ограничены, когда ты признан «злостником».

— Вы были «злостником»?

— Да, но ничего удивительного тут нет. Почитайте об этом в публикациях бывших заключённых, они лучше рассказали об этом.

— Знали ли Вы в лагере о поддержке Вас на воле?

— В самом лагере информации об этом практически не было. Когда я готовил пакет документов на помилование, то прилагал ходатайства и рекомендации от известных организаций и людей. Этим занимались мои адвокаты. О том, что выходили какие-то статьи обо мне, я ничего не знал. Родные об этом не писали, не хотели привлекать внимания ко мне.

— Вы подавали документы на помилование?

— Да, подавал дважды. В начале 2025 года и в начале 2026-го.

— Вам предлагали писать, как другим?

— Нет, мне ни разу не предлагали. Один раз вызвали на беседу, но на тот момент у меня уже было подано ходатайство, и они позадавали мне вопросы и просто отправили меня обратно в цех работать.

— Признавали вину?

— Я писал, что сожалею о случившемся. Что-то вроде этого.

— А о премии Европейской ассоциации адвокатов по уголовным делам в области прав человека в 2024 году Вы знали?

— Каким-то образом я слышал о моём номинировании и номинировании Виталия Брагинца. Это так. Мы ещё с ним обсуждали этот момент. Мы были вместе с Виталием в одной камере в СИЗО 4 месяца, а потом в одной колонии. Даже шкафчики наши были рядом в раздевалке обувного цеха в этом году. Так что виделись мы с ним и разговаривали практически каждый рабочий день.

Возвращаясь к премии — о самом награждении узнал только после освобождения. Коллега рассказала при встрече, потом загуглил — да, действительно. Приятно, конечно, но и удивился — я же и правозащитник никакой, и уголовными делами в своей практике серьёзно никогда не занимался, я просто работал со своими клиентами, а они мне за это платили гонорары.

— Как дела у Виталия?

— На то время, когда мы с Виталием общались, он был в порядке. Он очень спокойно отбывает наказание, как всегда, много пишет длинных писем. Работал он на момент моего освобождения в обувном цехе. Мазал клеем какие-то детали обуви. В целом можно сказать, что дела у него там нормально, без осложнений. Хотя, конечно, находиться там он не должен. Я периодически поддерживаю связь с его родными, передаю приветы.

— Расскажите о причинах Вашего освобождения, как вообще это было?

— Произошло всё достаточно неожиданно. Я сидел без работы у станка в обувном цехе, просто ничего не делал. Слышу — зовёт по фамилии меня бригадир наш, убийца, и говорит, чтобы я сейчас же шёл в штаб. Я переоделся и пошёл. Не прощался ни с кем, я понятия не имел, зачем меня вызывают. Прошёл КПП, обыск, встретился с дневальным штаба, также осуждённым, он посмотрел на мою бирку, глаза у него расширились. В штабе подписал документ о том, что буду проживать по своей прописке. Никто ничего мне не говорил. Даже когда я вопросы о том, что происходит, задавал.

Потом отвели меня на обыск и там срезали бирку мою жёлтую. Я стал догадываться, что меня могут освободить. Бирку срезают при освобождении. Потом отвели меня в маленькую клетку на КПП. Я сижу. Не быстро всё было. Когда принесли мой спортивный костюм и дали подписать документы на уничтожение личных вещей, стало всё более понятно. Отвели на переговорный пункт, позвонил жене, что меня отпускают. Сказал, что сам доберусь до дома.

Приходил солдатик, который скучал, посмотреть на меня, шутил, что меня могут в ШИЗО посадить, а я ему говорю, что на освобождение меня, видимо. Принесли потом тапочки-сабо мои crocs, ещё все до этого удивлялись, как мне их в лагерь пропустили — там на широкой белой окантовке подошвы тонкая красная полоса. Вопрос был при приёмке, но один сотрудник другому сказал: «Ну они же сверху синие?! Значит, можно».

В общем, в этих тапках и спорткостюме меня и повели на выход. Там провели стандартную сверку личности и зачитали указ ДСП о моём помиловании «по просьбе Международного олимпийского комитета». Вывели за территорию зоны, в бухгалтерии выдали мои деньги (слава Богу, они были), обручальное кольцо и нательный крестик, и сотрудник показал, в какую сторону идти.

Вот я в кроксах этих и потопал на железнодорожную станцию Аполлоновка. Оттуда через Оршу я добрался поездами в Минск. Даже успел в плацкарте поваляться на постельном белье в поезде Адлер — Калининград рядом с загорелыми женщинами. Ну, не совсем рядом, конечно (смеётся).

— Сколько Вам оставалось сидеть?

— Год и три месяца. А провёл я за решёткой четыре года и два месяца.

— То есть сработало повторное ходатайство?

— Я думаю, моё ходатайство совсем ни при чём. А вот просьба МОК — да. И без моего формального ходатайства всё бы прошло. Кстати, я побывал в штаб-квартире МОК в сентябре и лично познакомился и поблагодарил человека, который курировал там мой вопрос. Приятный парень.

Кстати, я уже на воле услышал, что в колонии некоторые люди поговаривали, что меня отпустили, потому что я стал сотрудничать с силовыми структурами. Ох, эти слухи в колонии, так называемое «Зек-FM»! Мне предлагали сотрудничать в этом году, это не секрет, парни об этом знали. Знали также, что ничем это не завершилось. Поговорили и разошлись. Не знаю, как даже комментировать эти слухи. Пусть думают, что хотят. Собака лает, а караван идёт…

— Что Вы почувствовали в первые минуты после выхода из колонии?

— Странное чувство! В целом это смесь такого «Ну нихера себе!» и озабоченности тем новым миром и задачами, которые возникли вокруг тебя. А ещё понимание того, что в колонии больше внешнего порядка и чистоты, чем на воле вокруг. Никакой эйфории не было. Просто я был в новом месте, и мне нужно было быстрее добраться до дома.

— Как изменился Минск за четыре года Вашего отсутствия и что оказалось самым сложным в бытовой адаптации?

— Минск изменился, конечно. Новые кафе и рестораны, здания. Деревья выросли, где-то их спилили. Что-то я, конечно, видел по телевизору во время обязательных просмотров новостных программ белорусского телевидения. Не скажу, что стало хуже. Много китайских электрических машин. «Володарка» на реконструкции…

Бытовая адаптация? Да не было никакой адаптации. Живу как жил. Быт не изменился, стиралкой и посудомойкой пользоваться не разучился. Никакого синдрома нет. Много задач, поиск работы, встречи с друзьями, старыми и новыми. Улучшилось питание, стало больше возможностей для спорта. Обычная жизнь… Жаль только, что остались друзья там, за колючей проволокой.

— Как Вы оцениваете свое физическое и моральное состояние сейчас и кто помог Вам стать на ноги в первые месяцы?

— Физическое состояние улучшилось, набрал вес, питаюсь лучше, как я уже говорил. Здесь фрукты, овощи почти неограниченно. Яблок вот много в этом году. Ем взахлёб! А там это был деликатес. И не всегда был. Возьмёшь в магазине на неделю, по яблоку в день поесть.

Стать на ноги помогла семья в основном, но помогали и друзья, кто как мог. Были люди, которые просто меня удивили в хорошем смысле своим добрым отношением. Не буду называть конкретных имён, чтобы никого случайно не забыть.

Сёстры мои очень сильно мне помогали и помогают. Я очень им благодарен. Они у меня большие молодцы, люблю их! Очень поддерживали семью мою, детей, пока «папа был в командировке».

— Вы посвятили юриспруденции, международному арбитражу и преподаванию на ФМО БГУ десятилетия. Как Вы переживаете запрет на профессию и видите ли для себя возможность применять свои знания в новых реалиях?

— Знаете, 1 сентября 2022 года впервые с 1981 года я не «пошёл в школу». Сначала была школа, потом университет, потом я сразу стал преподавать, сначала в Академии управления, потом в БГУ. В тюрьме мне снилось, что я опаздываю на лекции. Эдакий академический кошмар. Снилось, что я выступаю в аудитории.

Я скучаю и по университету, и по адвокатской практике. Я любил эту работу и был очень счастлив в профессии. Хотя бывали и сложные моменты, но эта работа мне нравилась, а читал лекции и писал статьи по теме своей адвокатской и арбитражной практики. Всё было очень гармонично.

Что касается новых реалий, то запрета на профессию юриста как таковую у меня нет. Я сейчас работаю на полставки юрисконсультом на производственном предприятии. По-прежнему являюсь международным арбитром и могу представлять интересы сторон в международном коммерческом и спортивном арбитраже. У меня есть сайт, я продолжаю позиционировать себя как арбитр, эксперт и представитель в арбитраже. Так что свои знания я применю, просто к этим реалиям нужно адаптироваться. Стало сложнее.

— На суде Вы говорили, что просто помогали людям и не имели права им отказывать. Как, по-вашему, изменилось само понятие адвокатской деятельности и права на защиту в Беларуси за последние годы?

— Понятия не имею. Я же не работаю адвокатом сейчас. Об этом лучше спросить адвокатов, которые давно практикуют и ответят на основе своего опыта. Сама реформа адвокатуры, которая произошла в 2021 году, мне не нравится. Раньше было лучше, на мой взгляд. Об этом также уже много написано критики.

— Многие освобождённые заключённые уезжают из страны. Почему Вы приняли решение остаться в Минске?

— Я не уверен, что за границей будет лучше. У меня здесь есть квартира, родные люди. Плюс у меня нет тех ограничений после освобождения, с которыми столкнулись многие из бывших заключённых. Это превентивный надзор, в частности. Не каждый захочет жить с ограничениями, например, 2 года, проведя 6 лет до этого за решёткой.

Плюс моя профессия предусматривает сильную связь с определённой юрисдикцией, в этом случае с Беларусью. За границей я не тот юрист, к кому обратятся в первую очередь. Есть нюансы. Если бы я был столяр или айтишник, наверное, заработать на кусок хлеба с маслом за границей было бы проще. Думаю, и там бы я не пропал, если бы уехал, другое дело, как бы я себя там чувствовал.

— А здесь Вы не боитесь?

— Нет. Я просто не хочу бояться. Я живу, пытаюсь восстановить свою жизнь. У меня нет страха. Я не думаю о плохом. Я осторожен в том, что я делаю, что говорю. Но страха, повторюсь, у меня нет. Я рад, что я дома.

— До ареста Вы возглавляли Белорусскую федерацию регби и занимались спортивным правом. Остаётся ли спорт частью Вашей жизни сегодня?

— Ну, федерацию регби я уже давно не возглавляю, это всё история, формально я член федерации. Знаю, что сама федерация переживает сейчас непростые времена. Я остался арбитром Спортивного арбитражного суда в Лозанне, в сентябре ездил на конференцию и семинар суда в Швейцарию. Эта тематика мне интересна, и я буду ей заниматься.

Что касается моего личного участия в спорте, должен сказать, что пока не вернулся в каякинг — просто нет на чём возить байдарку, в нынешней машине нет куда крепить багажник, но регулярно езжу на горном велосипеде, использую его как транспорт, хожу на турники к ближайшей школе, есть своя программа тренировок, несколько раз выбирался на лыжероллерную трассу покататься на лыжероллерах, был на катке с детьми. Понемногу возвращаюсь к более активной жизни. Это приносит радость и тонус телу.

— Алесь, спасибо за этот разговор. Что пожелаете тем, кто будет её читать?

— Спасибо и Вам, что заинтересовались. Я пожелаю всем того, чего нам всем часто не хватает: веры, надежды и любви! Как гласит известная мудрость, даже после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет.

• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0