«Черная зона». Что известно о политзаключенных белорусах, которых держат в психиатрических клиниках
По данным правозащитников, как минимум 22 белорусских политзаключенных сейчас находятся на принудительном психиатрическом лечении. Официально не считается, что эти люди «отбывают наказание». «Свабода» рассказывает, по каким статьям они осуждены, где и в каких условиях находятся.
На конец октября 2026 года, по подсчетам правозащитников, в Беларуси за решеткой находятся более 880 политических заключенных. В целом за все время с начала волны репрессий летом 2020 года официальный статус политзаключенного получили более 4800 человек. Общая численность тех, кто подвергся преследованию по политическим причинам, но не получил соответствующего статуса, может достигать более 8800 человек.
Примерно 4000 политзаключенных уже вышли на свободу. Некоторые из них полностью отбыли наказание, около 700 человек помилованы в результате переговоров с США. Небольшие группы политзаключенных помилованы по инициативе властей Беларуси.
При этом за решеткой по политическим причинам в Беларуси сейчас находятся как минимум несколько десятков человек, которые не могут рассчитывать на помилование или освобождение после отбытия назначенного им тюремного срока. Это люди, которые по инициативе силовых структур находятся на принудительном психиатрическом лечении.
Рассказываем, что известно об их ситуации и положении правозащитникам, в каких условиях содержат таких людей и есть ли у них какой-либо шанс на освобождение.
Как минимум 22 человека
Такую цифру политзаключенных, которые в настоящее время проходят принудительное психиатрическое лечение в Беларуси, называют правозащитники. Большинство из них мужчины, известно также о как минимум 7 политзаключенных женщинах, которых по разным причинам поместили в медицинские учреждения для психиатрического лечения. Правозащитники не могут публично назвать имена и подробности дел этих людей.
Пожалуй, самая известная среди них в публичном пространстве — Мария Успенская, вдова Андрея Зельцера, убитого 28 сентября 2021 года в собственной квартире в результате перестрелки с сотрудниками КГБ. Марию задержали в тот же день и сначала держали в тяжелых условиях в изоляторе на переулке Окрестина, потом на «Володарке» в Минске. В декабре 2021 года Успенская провела три недели в Республиканском научно-практическом центре (РНПЦ) психического здоровья в Новинках, где проводили психиатрическую экспертизу ее состояния.
Правозащитникам известно, что Марию обвинили в соучастии в убийстве сотрудника КГБ Дмитрия Федосюка (п. 5 и 10 ст. 16, ч. 2 ст. 139 Уголовного кодекса). Ее рассматривали как лицо, «совершившее общественно опасное деяние… в состоянии бессознательности или заболевшее после совершения преступления на психическое расстройство» (п.13 ст. 6 Уголовно-процессуального кодекса).
На суде интересы Марии представляла ее мать, самой политзаключенной не было на заседаниях. Судья Минского городского суда Валентина Зенькевич назначила Успенской принудительное лечение в психиатрическом стационаре. Срок лечения в таких случаях суд не определяет, в психиатрической больнице Мария будет до тех пор, пока врачи будут считать это целесообразным. После Успенскую может ожидать новый суд.
Психиатр Сергей Попов сам испытал, что такое политические репрессии. 7 ноября 2020 года его задержали на марше протеста медиков, Попов отсидел 15 дней на Окрестина, в Жодино и Могилеве. До 2021 года Попов преподавал на кафедре психиатрии Белорусской медицинской академии последипломного образования и практиковал в психиатрическом госпитале. Теперь он работает врачом в Финляндии.
Сергей Попов допускает, что после того, что пережила Мария Успенская, у нее может быть не просто посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), а более серьезное психическое заболевание.
«Суд мог квалифицировать, что она несет угрозу для других. Но и то, что женщину столько времени держат на принудительном лечении, что она вообще не видит перспективы, будущего, имея несовершеннолетнего ребенка, — также отражается на ее психическом состоянии», — считает эксперт.
Среди других женщин, которым также назначили принудительное психиатрическое лечение, — ремесленница, художница и литератор из Полоцка Нелли Алферова. В социальных сетях она называла себя «литературно-творческой личностью». Была наблюдателем на выборах, публиковала видеоролики. В 2021 году эмигрировала с сыном в Польшу, однако после вернулась в Беларусь. В 2024 году Алферову судили в закрытом режиме «за оскорбление представителя власти» (ст. 369 УК) как «лицо, совершившее общественно опасное деяние». Нелли также имеет несовершеннолетнего сына с инвалидностью.
Наталью Маныло осудили на принудительное лечение по ст. 361‑4 Уголовного кодекса («содействие экстремистской деятельности»). Известно, что до ареста она помогала политзаключенным, которые оказались за решеткой.
Наталью Микулич направили в психиатрическое учреждение «за оскорбление представителя власти» (ст. 369 УК), «разжигание социальной вражды» (ст. 130) и «клевету» (ст. 188).
«Оскорбление президента»
По словам правозащитницы, юристки «Весны» Светланы Головневой, чаще всего на психиатрическую экспертизу отправляют политзаключенных, которых обвиняют в «оскорблении президента Республики Беларусь». Но есть и обвинения по другим уголовным статьям.
В 2024 году принудительное лечение в психиатрическом стационаре с усиленным наблюдением назначили 25‑летнему минчанину Аскеру Аллахвердиеву. Его обвиняли в «подготовке к участию в военных действиях» (статья 361‑3 УК). Суд проходил в закрытом режиме.
21‑летнему Ивану Микше назначили принудительное лечение после того, как он сорвал государственные флаги со зданий Дома культуры в Ивье и редакции районной газеты «Ивьевский край».
По следствию, вечером 26 марта 2021 года Микша решил «продемонстрировать свое оскорбительное и кощунственное отношение к государственному символу Республики Беларусь» (ст. 370 УК). Теперь молодого человека лечат в закрытом психиатрическом учреждении.
Даниила Жарина судили за акт терроризма (ст. 289 УК), обвинив в нападении на здание Института МВД в Могилеве в июне 2021 года. Судебная коллегия Могилевского областного суда назначила Жарину «лечение в психиатрическом стационаре с усиленным надзором».
Все направленные на принудительное лечение политзаключенные проходят психиатрическую экспертизу. О ее необходимости может заявить милиционер, следователь, прокурор или судья, объясняет правозащитница Светлана Головнева.
«По статье 228 Уголовно-процессуального кодекса, основания сформированы так: «Когда возникает сомнение относительно наличия у них сознания или способности самостоятельно защищать свои права и законные интересы в уголовном процессе». То есть если человеку инкриминируют статью «оскорбление представителя власти» или «оскорбление президента», его направляют на экспертизу: у следователя или прокурора сразу появляются эти сомнения. Ну и другие обстоятельства могут повлиять. Например, то, как человек общается со следователем», — рассуждает юристка.
Окончательное решение направить заключенного на лечение принимает суд. При этом судебные заседания часто проходят в закрытом режиме.
«Люди (которых направили на принудительное психиатрическое лечение. — РС) не считаются осужденными по уголовному делу. В теории принудительное лечение не должно быть наказанием за преступление. Но на практике оно именно им и оказывается. Это действительно «бессрочный срок», так как человека держат принудительно в закрытом учреждении, фактически в неволе, пока государство не признает, что человек выздоровел. Большая проблема в том, что люди находятся в психиатрических больницах под неограниченной властью главного врача, без связи с окружающим миром», — говорит правозащитница «Вясны».
Право на свидания с родственниками, звонки, получение посылок для тех, кому назначили принудительное лечение, предусмотрены общими нормами о правах пациентов психиатрических стационаров согласно статье 40 закона «Об оказании психиатрической помощи». Адвокат также теоретически может посещать такого человека, если родственники заключили с ним договор и оплачивают его услуги. Сам политзаключенный, которого признали недееспособным, не может самостоятельно заключить договор с адвокатом и вызвать его к себе, объясняет правозащитница. И добавляет, что система психиатрических учреждений очень закрыта и неизвестно, что там происходит на самом деле.
«Превращение человека в «чмо»
Пока неизвестен ни один случай освобождения политзаключенных, которые после событий 2020 года находились на принудительном психиатрическом лечении. Однако несколько бывших политзаключенных прошли через так называемые «психиатрические экспертизы», на которые их направляли из колоний.
Полина Шарендо-Панасюк отбывала наказание в гомельской ПК-4 и в речицкой ПК-24 — с усиленным режимом. Ей назначали несколько судебно-психиатрических экспертиз. Полина рассказала, что на территории минского РНПЦ психического здоровья в Новинках есть для этого отдельное здание.
«Территория огорожена бетонным забором и столбами с колючей проволокой. Условия как в тюрьме, а может, даже и хуже. Между забором и столбами — собачьи будки, бегают несколько собак. В 2024 году в самом здании был ремонт, его делали люди азиатской внешности. Завозили туда людей из СИЗО с Володарки (а теперь из Колядичей) автозаками, все в наручниках. Стоим под стенкой — отдельно мужчины и женщины. Забирают все вещи и переодевают в такую страшную одежду! Я назвала это «превращением человека в чмо». Одежда действительно ужасная, огромного размера, женщинам дают шлепанцы 45 размера — все выглядят как настоящие «психи»! На прогулки — руки за спиной, а когда я отказалась так ходить, меня перестали водить на прогулки. Дворик — бетонный мешок, ни травы, ни деревьев», — вспоминает Полина.
По ее словам, в палате 4 железные кровати, матрасы и белье выдают. Есть стол, оббитый железом, и железная лавка — все прикручено к полу. Ни раковины, ни туалета нет, окно без ручек — не открывается.
«Двери с «кармушкой». 4 раза в день выводят в туалет, в другое время — в пластиковое ведро. Душ — раз в неделю. Дают одну пластиковую бутылку: и для питья, и, простите, чтобы подмываться. Средства гигиены приходится отвоевывать. Волосы чесали зубной щеткой, гребешок не позволяли. Единственный отдушина — можно хоть весь день лежать на кровати», — рассказывает Полина Шаренда-Панасюк.
По словам бывшей политзаключенной, каждый раз на экспертизах в Новинках у нее были новые врачи. По мнению Полины, доктора в принципе понимают, почему политзаключенные там оказываются.
«Я категорически отказывалась говорить с психиатрами, говорила, что это карательная психиатрия. Поэтому меня особо и не трогали. Представьте: проводят тесты, дают какие-то старые книжечки. Однажды мне дали тесты на украинском языке. Я им сказала: «Ничего себе! У вас еще их не отобрали?» Трудно описать весь этот «сюр»: сидит молодая врач, понимает, почему я здесь нахожусь, а мне трудно представить, почему она, понимая, что это репрессии, делает серьезный вид. Я с сарказмом, язвительностью проходила эти тесты: «2 + 2» — пишу «10». Кафка отдыхает!» — вспоминает собеседница.
Она добавляет, что когда люди не играют по этим правилам, режим расценивает их поведение как психическое отклонение.
«Когда называешь себя политзаключенным — это диагноз: «параноидальное расстройство личности». «Ты не любишь Лукашенко? Как это? Это то же самое, что не любить солнце!» Вершины режима уже настолько себя какой-то божественной функцией воображают, что тот, кто в это не верит, расценивается как «психическое отклонение»», — говорит Полина.
«Экспертизу могут запросить только «люди в погонах»»
Бывший белорусский врач Сергей Попов, который теперь работает психотерапевтом в Хельсинки, хорошо знаком с системой оказания психиатрической помощи в Беларуси. Он отмечает два важных аспекта: медицинский (который опирается на закон «Об оказании психиатрической помощи»), и юридический.
«Экспертизу могут запросить только «люди в погонах» (следователи, прокуроры, а также судьи). И понятно, какое здесь место у врачей. Врачи только делают экспертизу, а решений не принимают, суд решает, какая судьба будет у этого человека. Да, на судебное заседание приглашают иногда и врачей, задают вопросы. Но, повторюсь, только суд решает, направят человека в пенитенциарное учреждение или на принудительное лечение в психиатрическую учреждение», — объясняет Сергей Попов.
Согласно законодательству, суд может выбрать 4 варианта принудительного лечения. Первый — самый легкий — когда человек находится дома, но в определенный срок должен являться к психиатру. К политзаключенным такой вариант не применяется. Три оставшиеся связаны с ограничением свободы, говорит психиатр.
«Второй вариант — это может быть обычная психиатрическая клиника, психоневрологический интернат, это отделение закрытого типа. Однако человек там имеет относительную свободу, обычный лечебный режим. Как в Острошицком городке, в Лепеле. Третий — госпитали с усиленным наблюдением. Их несколько в Беларуси, самые известные — в Гайтюнишках Вороновского района и РНПЦ психического здоровья в Новинках, где есть несколько корпусов, отделенных от основной территории. Думаю, что большинство политзаключенных держат там. Четвертый вариант — учреждение с очень строгим режимом, это уже как тюрьма. Но там есть врачи-психиатры, до 2020 года там даже психотерапевты были. Сейчас — не знаю. К тому же мы точно не знаем, кому какую меру суд назначил», — говорит Сергей Попов.
Правозащитники не имеют информации, какой тип лечения назначил суд некоторым политзаключенным и в каких учреждениях их содержат.
«Невозможно лечиться бесконечно»
Что касается так называемого «бессрочного срока» лечения, такого определения в законе «Об оказании психиатрической помощи» нет, утверждает психиатр Сергей Попов. В законе записано, что каждый человек, находящийся на принудительном лечении, как минимум раз в 6 месяцев обязательно должен проходить лечебно-консультационную экспертизу.
«Обычно это делают несколько врачей, заведующий отделением и кто-то из администрации. Они оценивают общее психиатрическое состояние пациента, определяют диагноз. И если они с медицинской точки зрения принимают решение, что человек выздоровел, готовят документы, заключения — все это передают в суд. С медицинской, психиатрической точки зрения невозможно лечиться бесконечно. Но я допускаю, что силовые структуры, что хотят, то и делают. Бывают, наверное, конфликтные моменты, когда врачи пишут, что человек не требует лечения. Но все равно решают суды, прокуратура, КГБ — люди в погонах. В общем, тема очень закрытая», — говорит эксперт.
Сергей Попов также считает, что врачи, которые работают в психиатрических стационарах, где держат политзаключенных, все же делают свое дело, оказывают им помощь.
«Как можно освободить человека от лечения? Никак»
Врач-психиатр по основной специальности, бывший тюремный врач Василий Завадский также знаком с белорусской пенитенциарной системой изнутри. Он говорит, что и в лечебных психиатрических учреждениях, и в пенитенциарных есть жесткие врачи типа «доктора Менгеле», но есть и эмпатичные доктора.
Завадский обращает внимание на то, что политзаключенные, которых направили на принудительное психиатрическое лечение, сначала попали в поле зрения правоохранительных органов.
«То есть это не медицинская инициатива — направить их на лечение, а инициатива «людей в погонах». Милиционеров, следователей, прокуроров, сотрудников КГБ. Комиссия из медиков только дает заключение, что человек имеет «диагноз» и ему необходимо принудительное психиатрическое лечение. Ну, а условия даже в обычных психиатрических больницах сложные, даже более жесткие, чем в пенитенциарных учреждениях. Я уже не говорю о принудительном лечении», — уверен Василий Завадский.
Правозащитники подчеркивают, что, в отличие от заключенных в тюрьмах и колониях, направленные на принудительное лечение политзаключенные лишены свободы на неопределенный срок.
«Обычных заключенных, которые находятся в заключении, рано или поздно освобождают. После окончания срока, по амнистии, по помилованию. А как можно освободить человека от лечения? Никак. То есть они не попадают в списки на помилование, не попадают под амнистию, под условно-досрочное освобождение. Они находятся в такой «серой зоне». Я бы даже сказал: в «черной зоне»», — говорит господин Завадский.
Бывший тюремный врач также признает, что информацию о том, в каких условиях держат политзаключенных на принудительном лечении, добыть очень сложно.
«У кого есть родственники — может, легче. Кто без родственников — то вообще тяжело. Но и родственники не хотят делиться. К тому же есть врачебная тайна. Что касается связи с внешним миром, выскажу свое мнение: даже в обычных психиатрических учреждениях забирают мобильные телефоны. Родственники могут позвонить, и если медсестра будет в хорошем настроении, она может и позвать пациента. А в закрытых учреждениях — вряд ли. Что касается переписки, может, политзаключенные и имеют право отправлять письма, но где же они возьмут конверты? Нет ни общественного контроля, ни пациентских организаций — ничего. За тюрьмами больше контроля, а туда если и придет прокурор, врачи скажут что захотят — и все. Тема очень закрытая», — подытоживает Василий Завадский.
Сейчас читают
«Дима, мой микроскоп за полмиллиона евро стоит в твоей клинике. Оборудование украл ты». Основатель «Нового зрения» рассказал об отношениях с семьей Абельских2121
Комментарии