Федута: Нам говорили, что нас не ждут

Сегодня в дверь квартиры, в которой я живу сейчас, в Варшаве, неожиданно позвонили.

— Słucham.

— Pan Alaksandr? To listonosz.

Я открыл дверь. Худощавый парень — возможно, студент на подработке — попросил меня расписаться на каком-то гаджете (простите, я забыл за пять лет все слова, которыми называют эти беспроводные устройства), вручил конверт и пошел дальше.

Мне принесли пластиковую карточку.

Нет, это не вид на жительство и не так называемый женевский паспорт. Это действующий ближайшие четыре месяца документ, на основании которого я могу записаться в библиотеку, сходить в архив и даже купить билет на поезд в пределах Польши. Это уже что-то.

Многие из тех, кого везли вместе со мной в декабре прошлого года с мешками на голове и с руками, туго перемотанными скотчем, уже получили такую карточку. Моя задержалась на две недели. Но я не виню польскую бюрократию. Беженцев и эмигрантов много, а штатное расписание в государственных учреждениях остается все тем же.

Когда в пятнашке мы узнали, что первую партию освобожденных вывезли в Литву, среди политзаключенных пошла дискуссия, что лучше: когда вот так, грубо, по-хамски тебя выпихивают из страны, на которую у тебя точно такие же конституционные права, как и у тех, кто выпихивает, или когда ты остаешься в стране и живешь в условиях, когда шаг направо или налево делается основанием для заведения очередного дела, после которого ты будешь существовать в колонии в условиях уже совсем строгого режима… Сомнений, что нас рано или поздно выпустят, не было ни у кого. Вопрос был в том, рано или поздно. И — куда.

Потом эти обсуждения и размышления перешли в наш с Мариной распорядок дня во время долгосрочного свидания. Долгосрочное — это значит ночь и примерно три четверти дня. Почти сутки. Это много. Могли же и вовсе лишить — такое бывало.

Я попросил Марину: если вдруг там, на ее относительной свободе, кто-то из моих знакомых из прежней жизни все же ей позвонит и зайдет разговор обо мне, пусть она скажет:

— Саша передал вам привет. Он просил: если у вас будет возможность, пусть ему после освобождения дадут три месяца привести в порядок свои дела. А потом, если они будут настаивать, что ж… Он уедет.

— У меня никто и ничего спрашивать не будет. И звонить мне никто не будет, — горько усмехнулась моя «декабристка».

Марина оказалась «дважды декабристкой»: в декабре 2010 года меня впервые арестовали, в декабре 2025 года (двести лет после восстания на Сенатской площади) меня выгнали.

Помните, в «Идиоте» у Федора Михайловича (еще один был белорус-каторжанин, да…) князь Мышкин пересказывает воспоминания одного своего знакомого о том, сколько можно обдумать за минуту до казни? Много, оказывается. Даже приходится спланировать эту минуту, чтобы на все хватило времени. А я планировал эти три месяца, которых мне никто не дал.

Планировал поездку на кладбище к маме, которой 31 декабря исполнилось ровно сто лет. Планировал поездку в родной город, прощание с друзьями, улицами, мостами, воспоминаниями. Отобрал бы книги, которые взял бы с собой. Да, конечно! — попытался бы успеть протезировать зубы, рассыпавшиеся на моем пути к освобождению…

Все планы остались планами. Даже сумку собирали за меня и без меня, боясь, что я получу инфаркт, когда у меня будут отбирать рукописи.

И мы приехали сначала в Украину, потом в Польшу, где совсем чужие и до сих пор неизвестные мне люди стали моими новыми друзьями и моей новой семьей. И они заботились обо мне, будто я был маленьким ребенком с гродненского двора на улице Мира…

Но ведь я и был в тот момент ребенком, который учился ходить по новым улицам, заново привыкая к земному притяжению! И без их заботы я не продержался бы эти четыре месяца! И те, кто выгнал меня, очень хотели, чтобы я — чтобы мы! — не продержались! Чтобы у них было основание говорить тем, кого еще не выпустили и не выгнали:

— Смотрите, их там никто не ждал! И вас всех никто не ждет! Никто — слышите! Вы не нужны не только своей стране! Вы не нужны никому!

А мы почему-то оказались нужны.

Вчера еще чужие люди собирали нам деньги и вещи.

Вчера еще чужие люди заботились, чтобы у нас, пока мы не повзрослели и не поняли, где и как мы будем жить, была крыша над головой и нормальная, не зековская еда.

Они водили меня, шестидесятилетнего деда, за руку по служебным и медицинским кабинетам, по улицам, по магазинам. Они предлагали мне участие в каких-то программах реабилитации — не правовой, психологической. Мы были их детьми и их родителями одновременно, и их доброта была нам нужна.

И эта доброта не была потрачена впустую, нет. Она осталась в нас. Мы просто пока не можем ее выразить и ею поделиться.

Парень (ну, для меня почти что мальчик, по возрасту он мог бы быть мне сыном), с которым мы вместе «парились» в СИЗО на Володарке и который освободился раньше по отбытии срока и раньше приехал в Варшаву добровольно, пусть и вынужденно, вытащил меня в кофейню. Мы вспоминали Володарку, камеру № 17. Как я составлял для них списки книг, которые нужно прочитать. Как мы боролись против бесконечных фильмов ужасов на втором белорусском телеканале. Как он таскал меня на себе в уборную и в баню, когда я был совсем обезножен… Сейчас, спустя годы после той Володарки, это выглядело почти смешно…

На прощание он протянул мне конверт. Я посмотрел на него с ужасом.

Он сказал:

— Иосифович, вы же сами говорили нам: ничего не просите, но ни от чего и не отказывайтесь, чтобы людей не обидеть. Я же уже работаю. За что вы меня обижаете?

Мне хотелось заплакать.

…Я еще не работаю. Я хожу по врачам, благодаря ежедневно тех, кто оплатил эту дорогую услугу. Я не один такой. И мы понимаем, что эти деньги мы еще не заработали. Это аванс — на будущее. Что когда мы будем в состоянии, мы тоже сможем помогать другим. Просто — нажимая на кнопку телефона и перечисляя процент с заработанных нами денег.

И не потому, что эти деньги — лишние.

Просто потому, что кто-то, неизвестный мне, с кем мы до сих пор не были знакомы и, возможно, вряд ли познакомимся, в день, когда стало известно, что нас выкидывают, выгоняют из страны, нажал на такую же кнопку, чтобы мы могли первое время ни в чем не нуждаться. Ведь когда ты чувствуешь, что кто-то подумал о тебе… Порой одного чувства хватает, чтобы ты был уверен в завтрашнем дне.

Мы вернем свои долги, люди! Мы вернем тем, кто будет нуждаться в нашей доброте, в нашей помощи, в нашей поддержке! Это и называется — совестью.

15 апреля, если вы в Варшаве, приходите на лекцию Александра Федуты на тему «Империя против молодежи. История виленских филоматов».

• 22
• 2
• 0
• 0
• 1
• 2
• 0
• 8