«Либо сотрудничество, либо ШИЗО и новое дело». Марфа Рабкова и Наста Лойко — о давлении, страхе и изменениях в колонии

Правозащитницу Насту Лойко в Гомельской женской колонии поставили перед выбором: согласиться на разговоры с сотрудниками или готовиться к новым наказаниям — ШИЗО, помещениям камерного типа и еще одному уголовному делу. При этом некоторые сотрудники делали карьеру на преследовании политзаключенных, а другие накануне освобождений пытались срочно создать о себе лучшее впечатление. О том, как менялось давление в колонии и чего теперь боится сама система, Наста Лойко и Марфа Рабкова рассказали во время встречи в Вильнюсе.

«У тебя два варианта»

По словам Лойко, администрация колонии тесно сотрудничала с ГУБОПиКом, а давление на нее особенно усилилось незадолго до освобождения из помещения камерного типа.

— Примерно за месяц до освобождения из ПКТ ко мне пришли и сказали: «У тебя два варианта. Либо ШИЗО, ПКТ, 411‑я и Речица, либо ты начинаешь разговаривать с сотрудниками», — рассказала правозащитница.

Статья 411 Уголовного кодекса — «злостное неповиновение требованиям администрации исправительного учреждения» — позволяет возбудить новое уголовное дело против человека, уже отбывающего наказание, и продлить его заключение. В Речице находится женская исправительная колония № 24, куда направляют женщин-рецидивисток.

Фактически, говорит Лойко, ей предложили выбирать между контактом с сотрудниками и дальнейшим разрушением здоровья:

— Это был выбор между тем, хочу я убить свое здоровье или не хочу. Когда я пришла и отказалась, у меня спросили: «А какой вариант два?» Я говорю: «Сколько ШИЗО?» Потому что ШИЗО — самое тяжелое физически и психологически.

По словам правозащитницы, сотрудники уверяли, что не требуют от нее «ничего аморального».

Лойко признается: после длительной изоляции и постоянного психологического давления у нее почти не оставалось сил на подобные разговоры:

— Я в тот момент уже хотела наконец покончить со всем на свете и поехать в Речицу, потому что мне было очень тяжело разговаривать.

Павялічыць

От воды на одеялах — до рапортов и лишения писем

За время заключения Наста Лойко наблюдала, как менялись методы давления на политических в женской колонии.

Когда в 2021 году туда начали прибывать первые политзаключенные, администрация, по ее словам, еще не понимала, как с ними обращаться. Сначала они отбывали наказание примерно на тех же условиях, что и остальные женщины. Позднее, полагает Лойко, из Департамента исполнения наказаний поступили отдельные указания — и началась целенаправленная травля.

— Начальница отряда лила воду на одеяла, оперативники скручивали кровати «бараньими рогами». Ты утром просыпаешься и не знаешь, что тебя сегодня ждет, не найдут ли у тебя в кармане лезвие. Это был действительно страшный период очень серьезной травли, — рассказывает правозащитница.

Ситуация начала меняться, когда политзаключенные стали выходить на свободу и публично рассказывать о том, что происходило за решеткой. По словам Лойко, сотрудники оказались между указаниями Департамента исполнения наказаний и ГУБОПиКа с одной стороны и общественным резонансом — с другой.

Открытого насилия со стороны сотрудников стало меньше, но давление не исчезло — изменилась только его форма. Вместо открытых издевательств начали чаще использовать дисциплинарные рапорты, ШИЗО, лишение свиданий и передач, ограничение корреспонденции и контактов с адвокатами.

Павялічыць

При этом последнюю часть своего срока Лойко не считает периодом смягчения. В колонии появились новые оперативники, которые, по ее словам, были сторонниками жесткого режима и склоняли других к насилию. От этого ухудшились условия не только для политических, но и для всех заключенных.

«На политических сделали карьеру»

Наста Лойко утверждает, что преследование политзаключенных помогало некоторым сотрудникам колонии получать новые звания и должности:

— На моих глазах несколько сотрудников, человек пять, реально сделали на нас карьеру. Они писали много рапортов — и человек очень быстро из младшего лейтенанта становился капитаном.

По ее словам, в Департамент исполнения наказаний перевели и сотрудника, который участвовал в длительном психологическом давлении на нее из-за истории с собакой Эриком. В течение месяца оперативник приходил к Лойко почти через день и пытался убедить ее, что собака якобы умерла.

— Это очень сложный механизм. С одной стороны, люди действительно сделали на нас карьеру. С другой — они пытались найти некую границу между тем, что им приказывают сверху, и возможным вредом для них самих в будущем, — отмечает Лойко.

После освобождения Тихановского начали «впрыгивать в последний вагон»

Марфа Рабкова считает, что сотрудников колонии беспокоят не столько санкционные списки и возможные ограничения на выезд, сколько общая политическая неопределенность.

Ранее система предлагала им простую картину: политические заключенные — «враги», которых нужно унижать, наказывать и изолировать. Однако после начала переговоров с Западом и освобождения части политзаключенных эта картина начала рушиться.

— У них должно быть все просто: когда им говорят, что мы враги, что нужно нас пытать, что нужно нас уничтожать. А сейчас начинаются какие-то торги, нас освобождают. Они не понимают: что будет завтра? С кем договариваться? Кто придет? Кем я буду через год или два? — рассказывает Рабкова.

Павялічыць

Отдельным сигналом для администрации стало освобождение Сергея Тихановского. По словам Рабковой, в колонии многие были убеждены, что он останется за решеткой еще надолго. Когда Тихановский вышел на свободу, сотрудники поняли, что вслед за ним могут освободить и других известных заключенных.

— Я видела, как они начинают перестраиваться. Они понимали, что люди, которые сегодня сидят здесь, завтра могут оказаться в Европе, где их будут принимать на довольно высоком уровне и где они смогут что-то сказать о сотрудниках, — отмечает Марфа.

Незадолго до освобождения некоторые сотрудники изменили тон разговоров и начали убеждать политзаключенных, что на самом деле хорошо к ним относятся и считают их «умными, нормальными людьми». Рабкова расценивает это как попытку заранее создать о себе более благоприятное впечатление.

— В 2023‑м или 2024 году о таком нельзя было даже мечтать. А теперь те, кто хочет усидеть на двух стульях, начинают думать: наказывать или не наказывать, унижать этого человека или нет. Они сами не знают, что будет завтра и где эти люди окажутся. Это в том числе страх.

По словам Рабковой, недоверие существует и внутри самой силовой системы:

— Они не знают, не окажутся ли завтра сами за решеткой, если система начнет пожирать собственный хвост. Они боятся даже других сотрудников: ГУБОПиК боится КГБ, КГБ боится ГУБОПиКа.

Правозащитница полагает, что силовики допускают возможность внутренних чисток, во время которых система может наказать и своих вчерашних исполнителей.

На настроения сотрудников, по словам Рабковой, повлиял и ход войны в Украине. Многие из них верили, что Россия быстро победит и захватит Киев. Когда этого не произошло, прежняя уверенность стала исчезать:

— Они все считали, что Россия быстро сможет завоевать Украину — вот этот «Киев за три дня». А с течением времени видят, что Россия буксует. Они начинают понимать, что мир очень сложен и они не знают, что будет завтра. С кем мы будем дружить? Куда завтра скажут перевести эту женщину, которая сегодня сидит перед нами за некую «террористическую» статью?

Павялічыць

Зарплата около двух тысяч, но людей не хватает

Наста Лойка также рассказала о большой текучке кадров в колонии:

— Очень сильная текучка, особенно среди низшего персонала. Ты идешь без образования, получаешь около двух тысяч рублей — и даже на таких условиях они не могут набрать людей.

Правозащитница называет пенитенциарную систему закрытой и токсичной средой. По ее словам, сотрудники сами находятся под постоянным контролем и опасаются коллег.

«Это были не поблажки, а их внутренние игры»

На встрече у Рабковой и Лойко спросили, почему администрация позволяла им встречаться друг с другом и давала определенные поблажки, которые трудно было получить, ничего не отдав взамен. Такое впечатление сложилось после рассказа девушек о жизни в колонии.

Наста Лойко с таким впечатлением не согласилась. По ее словам, они не находились в привилегированном положении: в отличие от многих других политзаключенных им сразу запретили свидания и существенно ограничили контакты с адвокатами. Сама Наста старалась по возможности избегать администрации, однако сотрудники регулярно приходили к ней или вызывали на разговоры.

Разрешенные в конце срока встречи с Марфой Лойко назвала внутренними играми администрации:

— Мне кажется, что конкретно этому сотруднику было очень важно, чтобы мы вышли с хорошим впечатлением о нем. Не скажу, что в отношении меня его цель была достигнута. Мне эти разговоры с ним совсем не нравились, иногда мне было страшно к нему ходить. Я понимала, что любой разговор мог закончиться ШИЗО, — объяснила она.

Марфа Рабкова также подчеркнула, что не приходила к администрации сама и не просила улучшения собственных условий. По ее словам, из-за публичности сотрудники всегда проявляли к ней повышенное внимание и сами вызывали на разговоры. Рабкова пользовалась этим, чтобы заступаться за других женщин:

— Я никогда не просила за себя. Но когда меня вызывали, я говорила: «Зачем вы ее сажаете в ШИЗО? Сколько можно? У нее плохое здоровье. Зачем вы отправляете туда людей пожилого возраста?» — рассказала правозащитница.

Она также пыталась убедить сотрудников сначала разговаривать с заключенными, а не сразу составлять рапорты и отправлять их в штрафной изолятор. В частности, Рабкова заступалась за больных, пожилых и беременную женщину.

Смягчение отношения в конце заключения она связывает с изменением политической ситуации. Разрешение встретиться с Настой она также расценила как попытку администрации сгладить то, что происходило ранее, и оставить о себе более благоприятное впечатление. По словам Рабковой, в 2023—2024 годах такие встречи были бы невозможны.

• 3
• 0
• 0
• 1
• 0
• 6
• 1
• 5