«70% художников в черных списках». Художник Сергей Гриневич после триумфа в Венеции рассказал о годах молчания и о том, в каком мире он оказался
Мы поговорили с художником о Венецианском биеннале, запретах, белорусской системе, тех художниках, которые плотными рядами пошли за режимом, и о картинах, которые оказались пророческими.
В Венеции, в старинной церкви, где в этом году проходит белорусская выставка «Official. Unofficial. Belarus», посетителей встречает крест из камер наблюдения, органная музыка, запах деревенского кладбища, книги на ковше бульдозера и история о контроле, страхе и несвободе. Белорусский павильон стал одним из самых обсуждаемых на Венецианском биеннале, хотя в Беларуси многие его участники уже давно оказались под негласным запретом.
Один из них — гродненский художник Сергей Гриневич. Еще несколько лет назад он делал большие персональные выставки в Минске, его работы покупали коллекционеры, а самого художника называли одним из самых узнаваемых белорусских творцов. После 2020 года его выставки стали закрывать, работы — запрещать, а сам он, по собственным словам, попал «во все возможные черные списки». Сегодня Гриневич живет между разными странами, называет свою эмиграцию «долгой творческой командировкой» и признается: все, о чем мечтает сейчас — вернуться домой.
Мы поговорили с художником о Венецианском биеннале, запретах, белорусской культурной системе, художниках, которые «пошли плотными рядами» за государством, и о картинах, оказавшихся пророческими.
«Я попал во все возможные черные списки»
«Наша Ніва»: Мировые медиа называют белорусскую экспозицию в Венеции одной из самых сильных. Что вы чувствовали, когда стояли в итальянской церкви Сан-Джованни рядом со своими работами и понимали, что в Беларуси вам фактически запрещено выставляться?
Сергей Гриневич: Я трактовал это как очередную выставку. Конечно, она очень престижная — это самое большое шоу в мире, бесспорно. Но для меня важно было почувствовать себя частью художественного процесса. Я давно уже не выставлялся.
В итоге я доволен своим участием и тем, как получился проект. Он получился так, как задумывали кураторы. Мы, художники, были скорее частью этой работы, помогали наполнять ее искусством.
«НН»: Вы сразу согласились участвовать в этом проекте?
СГ: Сразу. Это еще прошлым летом было, когда мне впервые предложили участие. Но я был уверен, что заявка не пройдет. Последние годы все, что связано с Беларусью, происходило очень тяжело. А тут вдруг оказалось, что мы прошли конкурсный отбор. Было подано около 460 заявок, а отобрали около 30, и мы были чуть ли не среди первых.
Ну а когда уже согласился и узнал, что прошли — отступать было нельзя. Я такой человек: если что-то обещал, нужно сделать свою часть работы.
Все, что есть на выставке, сделано буквально за месяц. В конце февраля началась подготовка: материалы, подрамники и так далее. Работать начал в марте, а уже 9 апреля мы грузили все в фуры. Две большие фуры ехали из Варшавы в Венецию. Все было сделано в очень сжатые сроки.
«НН»: Вы много лет были одним из самых узнаваемых белорусских художников. В 2020‑м говорили, что сознательно выбрали для себя состояние «внутренней эмиграции», чтобы минимизировать контакты с государством. Когда появилось ощущение, что для вас как для художника в Беларуси уже нет места?
СГ: Тотальный запрет начался в 2022 году. У меня как раз после начала войны в Украине была большая персональная выставка в Минске, во Дворце искусств. Людей приходило очень много.
Сначала часть работ запретили еще на этапе подготовки. Потом выставку вообще закрыли — она просуществовала всего неделю.
И после этого уже начался полный запрет. Я попал во все возможные черные списки. Но я такой не один, думаю, 70% художников сегодня находятся в тех или иных списках.
«НН»: Что это означало для вас практически?
СГ: В Беларуси выставляться стало невозможно. За границей — можно, но только что-то «безопасное». Такие картинки на продажу. А то, что действительно соответствовало мне как художнику, показывать было опасно. Потому что тогда возвращение в Беларусь могло бы стать невозможным.
А я последние четыре года очень много работал. И это была работа «в стол». Многое осталось там. Я все же надеюсь, что когда-нибудь эти работы удастся показать в Беларуси. Ведь лучше всего они прозвучали бы именно там.
«НН»: Вы говорите, что не могли показывать то, что действительно хотели. Что это были за работы?
СГ: Это были вещи, в которых находило отражение то, что происходило с нами последние годы. Но я специально делал их с мыслью о том, что когда-нибудь они будут показаны на родине. У меня уже фактически есть готовая выставка — нет только возможности ее открыть. И то же самое касается Венецианского биеннале. Эта экспозиция сильнее всего прозвучала бы именно в Беларуси.
«Деградация ощущается повсюду»
«НН»: Часть людей говорила: мол, Беларусь снова показывают через темы насилия, репрессий и несвободы. Что бы вы ответили на это?
СГ: Давно уже существует такая дискуссия: что белорусское искусство после 2020 года якобы стало искусством травмы и жертвенности.
Но, во-первых, эта тема все еще актуальна. И трудно сказать, что сегодня для белорусов актуальнее.
Во-вторых, тема нашей экспозиции — не только о Беларуси. Это вообще о тотальном наблюдении, об ограничении свободы в современном цифровом мире.
Конечно, я сам хотел бы, чтобы белорусов волновали уже более «нормальные» проблемы — экология, гендерное равенство или что-то еще. Но сегодня имеем то, что имеем.
И никто же не мешает другим делать выставки о других темах.
«НН»: Есть ли у вас злость на белорусскую систему за то, что она буквально вытесняет из страны художников, музыкантов, писателей?
СГ: Скорее разочарование. Культура в Беларуси давно шла к этому кризису. Деградация ощущается повсюду — в музыке, эстраде, изобразительном искусстве.
Все становится очень примитивным и любительским.
«НН»: Что сегодня самое трудное для художника вне дома?
СГ: Полная неизвестность. Сейчас я на Кипре, потому что заканчивается шенген. Потом, может быть, будет Швейцария.
Я просто вожу с собой чемодан красок. Буду работать. А что еще делать?
Я всегда считал, что нужно заниматься своими проектами, а уже потом под них находить выставки. Так ты меньше себя ограничиваешь.
Я ничего не вывозил из Беларуси. Мастерская, дом, семья — все осталось там.
И я пока не допускаю мысли, что это уже навсегда.
«Я человек без понтов»
«НН»: Господин Сергей, вы один из немногих белорусских художников, чьи работы покупались за десятки тысяч долларов, находятся в коллекциях. Чувствовали ли вы себя звездой в белорусском контексте? И влиял ли этот профессиональный успех на отношения с другими белорусскими художниками?
СГ: Про десятки тысяч долларов — такое было, но очень редко. Кто знает меня в Беларуси, тот знает: у меня всегда были довольно благоприятные цены. И человек небогатый тоже мог купить мою картину. Я всегда шел навстречу покупателю.
Какой-то зависти я не чувствовал. Думаю, и коллеги ко мне нормально относились — можно у всех спросить. Потому что я человек без понтов, простой. И никогда не отказывал в участии в выставках.
Звездной болезни у меня никогда не было. И сейчас, слава богу, еще не заболел.
«НН»: Зарабатывать искусством в Беларуси — это задача со звездочкой. Как вам удавалось всю жизнь заниматься только этой профессией и этим жить?
СГ: В советские времена я по образованию был монументалистом, работал в художественном комбинате. Там все было очень отрегулировано: был государственный заказ, мы выполняли заказы разных предприятий — государственных, а потом и не только.
Я делал витражи, росписи и так далее — монументальную работу. На витражи даже очередь из заказов стояла. Что-то из того еще осталось, слава богу. Не все было уничтожено «евроремонтом».
Потом, когда государственные заказы закончились, я занялся станковой живописью. Это было в начале 90-х. Начал выезжать за границу, появились знакомства.
А в полной мере это все пришло уже в нулевые годы, когда появился интернет и можно было распространять информацию о себе. Начались новые контакты.
Я всегда просто работал и занимался тем, что люблю. И советую и молодым, и всем художникам заниматься тем, что любишь, чтобы творчество было искреннее перед самим собой. Тогда это видно и зрителю, и галеристу, и художественному критику. Фальшь всегда будет сдерживать.
«НН»: Вы сказали, что по государственному заказу делали росписи и витражи. А что это было? Условно — рабочих рисовали?
СГ: Нет. Витражи мы часто делали в соавторстве с другими художниками. И старались избегать советского стиля, который был распространен в монументальном искусстве.
Это были скорее формальные поиски. У меня есть большой цикл витражей, посвященный традиционному японскому дизайну. Поэтому какого-то такого советского стиля там не было.
Росписи также были более лирические. Политику не рисовали. Это уже были времена перестройки, и художественный совет, и заказчики более-менее благосклонно относились к формальным творческим поискам художников.
Я с удовольствием вспоминаю те времена. Это были хорошие времена, когда все жили надеждами на перемены. В итоге они наступили: Беларусь стала независимой страной. Но просуществовало это все три года. Недолго.
«Я не позволял себе работать напрямую с системой»
«НН»: В 2000‑х вы начали ездить за границу, появились знакомства. Насколько я знаю, у вас в Швейцарии был меценат?
СГ: Да. Он приобретал мои работы и создал мне условия для работы в Швейцарии.
Но параллельно с этим, когда пошла какая-то огласка, когда в интернете появилась информация обо мне, появились и другие люди, заинтересованные моим искусством.
Было много предложений. Были и смешные случаи: галереи и агенты от искусства, которые отказывали мне в начале нулевых, потом сами стали возобновлять контакт.
Это естественно. Я особенно ничего для этого не предпринимал.
«НН»: Вы сказали, что Беларусь побыла независимой три года — и все схлопнулось. Как за годы независимости менялось отношение к художнику в стране? Особенно после 2020-го?
СГ: Особого развития отношения я не замечал.
После 2020 года появились черные списки, художникам стали отказывать в выставках. Многочисленные выставки, которые были запланированы, отменялись.
А промежуток с начала 90‑х до 2020 года был разный. Начало развиваться современное искусство, появлялись различные медиа, частные галереи.
Многие художники начали преподавать. Кто не нашел себя в творческом выражении, пошел в преподавательскую деятельность, потому что появилось много курсов, студий, художественных училищ.
А вот отношение общества — я не знаю. Оно как было, так и было. Особого развития я не заметил.
Могу сравнить отношение к художникам у нас и за границей. За границей художник, который зарабатывает своей профессией, — это очень уважаемая личность. Даже уникальная. Ведь многие художники, которых я знаю на Западе, зарабатывают не искусством: работают в других профессиях, даже таксистами.
Когда люди там узнают: «Что, вы живете искусством?» — у них глаза на лоб лезут. Это довольно редко. А у нас в этом смысле ситуация, может, даже лучше.
Но статус художника, который живет своим творчеством, на Западе очень высок. Я это видел, когда бывал в гостях в Швейцарии.
«НН»: Вы говорили, что белорусский художник почти всегда вынужден искать компромисс между тем, что хочет сказать, и тем, что ему позволяют. Шли ли вы на такие компромиссы?
СГ: В советские времена было по-разному.
Я в армии служил — Ленина рисовал. Портреты генсеков тоже делал. Как раз были времена, когда они один за другим умирали.
Но я не считаю это компромиссом. Это была нормальная ситуация для всех художников Советского Союза. Если нужно было заработать деньги в комбинате, делали портреты на 1 Мая и 7 Ноября: портреты членов Политбюро, лозунги, плакаты.
Я не знаю, как это называть — конформизмом или нет. Это была общая ситуация.
А потом я все-таки старался заниматься тем, что мне хочется, и не переступать через себя.
Скажу точно: в последнее время я уже не позволял себе работать над большими государственными объектами в Беларуси. Это была и библиотека, и Дворец Независимости, и Музей Великой Отечественной войны, теперь исторический музей.
Весь Союз художников в значительной степени заточен под эти деньги, которые выделяет государство. Художники стараются как-то выживать, работают на систему.
Но каждый решает лично. Можно ли это назвать конформизмом — не знаю. Я по крайней мере не позволял себе работать напрямую с системой. Мне хватало средств выживать и без такого сотрудничества.
И трудно выносить приговоры тем художникам, которые участвуют в государственных заказах. Людям нужно жить. Трудно их упрекать.
«НН»: А было ли у вас разочарование в коллегах после 2020 года?
СГ: Было.
После 2020 года оказалось, что некоторые художники встали плотными рядами в защиту, так сказать, всеобщих ценностей. Некоторые люди оказались слабыми. Для них было проще пойти на тотальное сотрудничество с системой.
Это касается в первую очередь наших художественных организаций. Они стали красно-зелеными. Это видно: зайдите на сайты — и все увидите.
Это, видимо, такой способ выживания, попытка сохранить творческие союзы. Иначе Союз художников мог бы иметь судьбу, которая раньше постигла Союз литераторов: либо разделение, либо запрет.
«НН»: Вы сами замечали, что все, что происходило после 2020 года, вы написали на своих полотнах еще десятилетие назад. Что вы рисуете или хотите нарисовать сейчас? Какое будущее для Беларуси видите на своих полотнах?
СГ: Я пока не могу ответить на этот вопрос.
Вопрос о творческих планах — запрещенный. Я пока не знаю, какой проект буду делать. Просто еще его не придумал. А если бы придумал, может, и не озвучивал бы, чтобы не сглазить.
Что касается того, что я якобы что-то предвидел… Некоторые работы действительно оказались такими, что люди потом удивлялись годам их создания. Например, картина была написана в 2010‑м или 2015-м, а через десять лет становилась очень актуальной.
Так бывает. Потому что жизнь наша циклична — от выборов до выборов. Многое повторяется.
«НН»: А можете назвать конкретно, о каких работах идет речь?
СГ: У меня была выставка в Гродно, называлась «Восьмой регион». Там на плакате был номерной знак автомобиля с восьмеркой. С весны 2025 года в Минске начали выдавать регистрационные знаки с цифрой «8» для обозначения региона. Можно сказать, я предвидел это еще десять лет назад.
Это была выставка о внутренней эмиграции. Было большое здание, девять залов, и в каждом зале — отдельный тематический проект.
Там было много произведений, которые я делал еще в 2010 году. Я тогда был в большой депрессии после выборов. И когда показал эти работы в 2020-м, они оказались очень актуальными. Потому что все повторилось — только в значительно большем масштабе.
«НН»: После 2020 года белорусских художников разбросало по разным странам. Они проживают разный опыт: кто-то в эмиграции, кто-то остался в Беларуси, кто-то приспосабливается к системе или обслуживает ее. Как избежать взаимных обид? Возможно ли сохранять какое-то единство с теми, кто остался на таких позициях?
СГ: С теми, кто в Беларуси и кто по своим взглядам близок ко мне, отношения не менялись. Я много чувствую поддержки от людей. И не только поддержки — многие очень переживают за меня, и я это ценю.
А с теми, кто просто переступил через себя и, так сказать, обслуживает режим, — и раньше это чувствовалось, и особых контактов у меня с ними не было. А сейчас они настолько ограничены, что можно сказать: их вообще не существует.
Обид никаких я не имею. Это личный выбор каждого человека.
«НН»: Вы говорите, что какого-то нового проекта о Беларуси у вас пока нет. А все же: ваш взгляд сейчас более оптимистичный или пессимистичный?
СГ: Я остаюсь оптимистом.
И по крайней мере поэтому я пока ничего не предпринимаю, чтобы окончательно закрепиться где-то вне Беларуси. Я все еще надеюсь в конце концов вернуться домой. Это единственное, о чем я сейчас мечтаю.
Сейчас читают
«Я в колонии был более свободен». Бывший политзаключенный Тамаз Пипия рассказал о 6 годах за решеткой и новой параноидальной белорусской реальности1313
Комментарии
дробны гек
Прыгледзімся да іх ўважлівей, нічога не нагадвае? Ды гэта ж мастацтва савецкай "перабудовы" 80-х! Чалавек дагэтуль малюе "барацьбу з саўком", тымі ж вобразамі і сродкамі, што і ў часы сваёй маладосці. За всё харошае супраць выдуманага алексіевічаўскага "чырвонага чалавека".
Сумна, што 30 год апошняй хвалі акупацыі ніяк гэтым сталым чалавекам не асэнсаваныя. Ён напэўна яшчэ і расейскай балбоча.
А як вам такое: "Канечне, я сам хацеў бы, каб беларусаў турбавалі ўжо больш «нармальныя» праблемы — экалогія, гендарная роўнасць ці нешта яшчэ. Але сёння маем тое, што маем."?
Я звычайна не чытаю інтэрв'ю мастакоў, гляджу на іх творы. Але за гэта вока само зачапілася. І мне відавочна: гэты чалавек нават не разумее, што для вырашэння праблем гендэрнай роўнасці і экалогіі трэба спачатку займець краіну. То-бок, здабыць і ўтрымаць Незалежнасць.