Книгоиздатель Дмитрий Колос рассказал о своем задержании — он тем утром только приехал из Польши, как ворвались 15 силовиков

«Белсат» пообщался с переводчиком и издателем Дмитрием Колосом, которого 16 сентября вывезли из-под стражи следственного изолятора за границу в составе 25 политзаключенных.

Дмитрия задержали в феврале этого года во время массовых арестов независимых книгоиздателей и распространителей книг, обвинили по статье 361‑4 Уголовного кодекса («Содействие экстремистской деятельности»). Это второе задержание книгоиздателя: в марте 2023 года во время репрессий после диверсии на аэродроме в Мачулищах он провел 10 суток в СИЗО КГБ, тогда вышел на свободу, как и многие другие задержанные, без предъявления обвинений. Но через месяц издательство Колоса ликвидировали через суд. Формальной причиной стал изданный им сборник документов «Вызваленыя» і заняволеныя. Польска-беларускае памежжа 1939—1941 гг.», признанный властями экстремистскими материалами.

Дмитрий Колос родился 29 декабря 1956 года в семье известного беларусского историка культуры, литературного и театрального критика Георгия Колоса и выдающегося режиссера документальных фильмов Елены Колос. Старший брат Дмитрия — Владимир Колос, кинорежиссер и педагог.

— Вы оказались среди тех, кого на днях силовики вывезли из Беларуси в рамках своеобразного помилования. С одной стороны, выпустили из клетки, с другой — запретили вернуться домой. Наверное, по-разному воспринимаются такие зигзаги судьбы, когда тебе 20 лет или 70.

— Не думал я, конечно, что такое со мной может произойти. Минск — мой родной город, я там родился. Сначала мы жили на Броневом переулке — мои родители, брат, две бабушки и два дедушки. Родителям потом дали квартиру на Натуралистов, там я пошел в 63‑юю школу и закончил ее. Потом — институт иностранных языков: переводческий факультет, французское отделение.

— Почему такой выбор?

— Меня с детства увлекали языки. Дед научил сразу двум алфавитам — латинскому и кириллице. Читать я начал в три года. Однажды мама увидела, что я читаю в кроватке. Она так закричала, что я испугался и потом долго не читал, думая, что делаю что-то плохое. Потом был период, когда я читал научную фантастику — все, что попадалось под руку. Отец меня за это гонял, мол, что за глупость читаешь. А я считаю, что Жюль Верн и братья Стругацкие — это настоящая литература. У отца в кабинете были полки с книгами, и он говорил, что это надо прочитать, если хочешь считать себя интеллигентным человеком. Отец был литературоведом, театральным критиком и сценаристом… Вот он был, как говорят, живой энциклопедией. Я до сих пор не прочел столько, сколько он, хотя его библиотеку в конце концов прочитал.

— Институт иностранных языков тогда был, что называется, модным институтом. Возможно, потому, что была возможность выехать из советской действительности и увидеть мир собственными глазами. В итоге получилось?

— Я закончил институт, и по распределению меня направили в Сирию. В институте я познакомился со своей будущей женой Наташей Дацевич, она училась на английском факультете. Мы как раз в тот год и расписались. Ну и я заявил, что без жены никуда не полечу. Мне сказали, что так нельзя, так как я сам подписал контракт на 11 месяцев. А тогда было правило: если контракт — меньше года, то летели без супруга. Но я уперся, мол, знаю, что потом контракт продляют. Они спрашивают: «Как ты можешь не улететь?» Говорю: «Да просто не сяду в самолет — и всё». 

Контракт у меня был с Министерством транспортного строительства, он касался строительства мостов на Евфрате. В конце концов мне пообещали, что жену тоже можно будет забрать. Понимаете? Все-таки тогда были люди слова. Я проехал весь Евфрат — от турецкой границы до иракской.

Самое удивительное было то, что никто там по-французски не разговаривал. В Сирии много языков, чаще всего, конечно, арабский, но французского там не было. Документацию я переводил с русского на французский, ее нужно было передавать начальнику. А тот, поскольку учился во Франции, язык знал. Вот ему как раз было легче читать по-французски, так как терминологию он изучал именно на французском. А в жизни мне пришлось учить арабский язык. И я его учил, даже мог со временем рассказывать анекдоты и вести разговоры на философские темы. Сейчас без практики почти все забыл.

Павялічыць

— Закончился контракт — и что?

— Я прилетел в Минск и начал искать работу.

— Так СССР еще же был. А как же тунеядство?

— А кого это интересовало? Но я пошел в Институт иностранных языков, поговорил с деканом, с проректором. Проректор был такой серьезный товарищ, говорил о кризисе, но пообещал помочь. Вскоре мне позвонили из Красного Креста. Пришлось заполнить кучу анкет, все было как с контрактом на работу за границей. Возможно, потому, что там тоже предусматривались зарубежные поездки. Пока мои анкеты проверялись, искал работу в других местах. Мне подсказали, что есть место лаборанта в работе с иностранными студентами на журфаке. Туда и устроился.

А там тогда учился Виталий Тарас. Познакомился я и с Сергеем Дубовцом, и с Игорем Герменчуком. В общем, попал в хорошую компанию. Это был период беларусской «Майстроўні». Но я постоянно работал почасово —то в одном вузе, то в другом. Каждое лето нужно было куда-то устраиваться на работу. Ребенок еще был маленький, надо было крутиться. В 1986‑м заключил новый иностранный контракт, и мы всей семьей улетели в Алжир. Там я проработал три года.

— Мало кто знает, что у вас аж два французских ордена За заслуги в литературе и искусстве. Как они появились?

— Много переводов: Альбера Камю, Жана-Поля Сартра, Эжена Ионеско, что-то из Мопассана и многое другое. Издавала это «Мастацкая літаратура». Мне даже тогда предложили составить список на десять лет вперед. Моя заветная мечта была — преподавать в институте иностранных языков и заниматься переводами. И вот я уже работал в институте, даже мог получить ученую степень по совокупности публикаций, но… распался Советский Союз.

С первым орденом у меня связана трагическая история. Был 2011 год. Тогда же летом ввели новые пошлины на ввоз автомобилей. Я договорился со своим другом в Бельгии, чтобы он подобрал мне машину. Он нашел, но я не поехал сразу, так как вдруг выяснилось, что заболела мама. У нее оказался рак, причем на последней стадии. Я все бросил, переехал к маме и ухаживал за ней. А машина пришла в мае и стояла на стоянке, но приближался срок, когда уже нужно было платить за каждый день. Был вторник, 31 мая. Я попросил брата прийти побыть с мамой, пока я съезжу растаможить машину. И вот мне уже отдают документы, оставалась только одна подпись — и тут звонит брат: «Мама умерла». Иду в машину, ничего не соображаю. Выезжаю на трассу, и тут звонок из посольства: «Поздравляем вас! Принято решение о награждении вас орденом». Вот такие были обстоятельства.

А второй орден мне уже вручили в 2024 году. Был прием в посольстве в торжественной обстановке. Я пригласил туда своих родных и друзей из тех, кто оставался в Минске.

— И вот проходит меньше двух лет — и вдруг арест. Каково это?

— Это было совершенно неожиданно. Я приехал в 7:00 из Польши. Пошел в ванную комнату. Вдруг слышу жуткий грохот. Подумал, что, может, что-то у соседей случилось, может, какую-то трубу прорвало. А это, оказывается, по мою персону — может, с 15 силовиков. Выволокли голого на лестницу и только потом уже в квартире дали одеться. Ну, это был, конечно, кошмар.

— Большинство из нас имеет представление о следствии из художественных фильмов. Сильно оно отличалось от реальности?

— Больше всего меня поразила ложь. Ложь на каждом шагу. И еще я почувствовал, что нет абсолютно никакого уважения к человеку. Независимо от возраста и пола. Это ужасно. Я же Институт иностранных языков закончил, и, конечно, был там спецотдел, были там ребята из КГБ. Но это были люди с образованием, с интеллектом и совестью. Они думали, что занимаются правильным делом. Но я же тоже понимаю, что нет такой страны, где не было бы Службы безопасности. И это нормально. Она должна быть в любом государстве.

— Что же происходит? Человек, который всю жизнь занимался интеллектуальной работой, вдруг оказывается в таком месте и в такой ситуации. Какая-то параллель напрашивается с большевистским переворотом.

— История развивается по спирали. Я бы не стал называть это большевистским террором. Это не большевики. Они, скорее, мизантропы. Какие могут быть ощущения? После смерти мамы у меня началась аритмия. Я просто перестал спать. Меня обвешивали приборами, и вот, когда я ходил, все было нормально. Проблемы начинались в состоянии покоя. Мне тогда поставили диагноз: нервное истощение. Посоветовали сменить обстановку, что-то изменить в своей жизни. Тогда я позвонил своему другу и поехал к нему в Австралию. Вот таким образом полностью изменил обстановку. Через месяц вернулся — и все прошло.

Сейчас начались проблемы с давлением, и, скорее всего, дает о себе знать ситуация. Понимаете, я не люблю лжи, глупости и подлости. Не надо мне на черное говорить, что это белое. Не надо говорить, что Некляев — плохой поэт, не надо врать. Меня это возмущает больше всего.

• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0